Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 174)

– Голос сказал… что, если я побью их достаточно сильно, они побоятся возвращаться. Велел отослать выживших обратно, тогда как мой план был в том, чтобы потопить все три корабля.

– Ну вот, – заключила Вамбра. – Он редко ошибается. Ты хорошо справился, Сзет. Прости за неразбериху и переполох.

– Лучше не придумаешь, откровенно говоря, – заметил Позен. – Вы бы видели мой нынешний урожай аколитов: сплошная посредственность. А вот этот мальчик… Если и есть решение для проблемы с Туко, то, вполне возможно, это оно.

Сзет почувствовал, как улетучивается его свобода. Будто дождевая вода под лучами солнца. Живот свело, как в первые недели в монастыре, когда он начал есть мясо каждый день.

– Мне правда нужно это делать? – прошептал Сзет. – Я правда должен?

«Да, Сзет, должен, – ответил Голос. – Так правильно».

Вамбра хлопнула его по плечу, а Позен отпустил клинок и вернул самообладание. Все трое приняли более серьезный вид. Они позвали остальных, и отец Сзета открыл дверь для Генерала. Тот неуверенно вошел в комнату.

– Нам нужно сказать тебе кое-что, – сурово произнес Позен. – Молодой человек на самом деле герой.

– Что?! – воскликнул Генерал. – Но…

– Он действовал в соответствии с приказами высшего порядка, – сказал Позен. – Проведенная им три дня назад атака была испытанием его способностей и лидерских качеств. Сегодняшний разговор стал проверкой, чтобы посмотреть, примет ли он наказание достойно, и он ее прошел. Мы переводим его в мой монастырь, чтобы начать его обучение как аколита шамана.

Сзета порадовало обескураженное выражение в глазах Генерала. В кои-то веки кто-то другой пребывает в не меньшем замешательстве, чем он сам.

Нетуро медленно кивнул:

– Я помогу ему собрать вещи.

– Ни к чему, – сказал Позен. – Становясь аколитом, положено сжигать все, чем владел.

Сзет опустил руку на мешочек на поясе:

– Все?

– Сегодня, Сзет, ты становишься кем-то новым, – объяснил Позен. – Не прибавляющим и не отнимающим, но кем-то святым, кем-то высшим. Ты приходишь в одиночестве, как всякий ребенок рождается в одиночестве.

– В… в одиночестве? – пискнул Сзет.

– Нет, – произнес Нетуро.

Сзет глянул на отца.

– Ни один ребенок не рождается в одиночестве, – продолжил Нетуро. – Он рождается в семье. Если Сзету нужно идти, мы пойдем с ним.

– Вам не найдется места в монастыре, – сказал Позен. – Ты не можешь…

– Прошу прощения, Позен, – подала голос Сиви, – но за стенами твоего монастыря есть город. Разве ты не говорил, что там требуется новый управляющий?

Позен задумался.

– Я соберу свои вещи и семью, – сказал Нетуро. – Если, разумеется, нам не нужно сжигать прежнюю жизнь, как Сзету.

Позен махнул ему рукой в знак согласия.

Нетуро вышел. Сзет последовал за ним, хотя уходить без разрешения было неправильно.

– Отец, – схватил он его за плечо, оказавшись снаружи, – ты не обязан этого делать.

Нетуро накрыл руку Сзета своей, сжав ее:

– Сынок! Конечно обязан. Я не позволю им отобрать тебя у нас.

Дальнейшее произошло как в тумане. Объявление в лагере: официальная благодарность. Сзету не довелось увидеть выражение на лице Джормо, поскольку его усадили на лошадь, а слуги носителей Чести собрались, готовые трогаться домой. Рядом стоял Земледелец на ритуальном коврике поверх ящика, поставленного на принесенную сюда почву. Столб цвета в серо-коричневом лагере. Привязанные к его мантии ленты развевались на ветру, но сам он имел озабоченный вид.

Пришел Нетуро с объемистым мешком на спине, за ним Элид. Сзет отвел глаза, когда она подступила к его лошади:

– Прости.

– Ты смеешься? – отозвалась Элид. – Ты разве не слышал о процветающих городах при действующих монастырях? Это же чудесно!

Не следовало ли и ему думать так же? Однако его мутило. Он даже немного злился. Он оглянулся – и увидел то, чего ожидал. То, что предвидел. Внутри все перевернулось.

Там стояла мать, и при ней не было мешка.

– Зинид, – произнес Нетуро, подходя к ней. – Мы должны…

– Я не пойду, Нетуро, – сказала она. – Я не дам тебе снова сделать это со мной.

– Но почему? – опешил Нетуро.

– Я возвращаюсь к прежней жизни, – продолжила она. – Мне сказали, что после очищения и покаяния я смогу вернуться, как будто ничего не произошло, потому что я никогда не отнимала. И ты не отнимал, Нетуро. Нам не нужно было этого делать.

– Зинид, мы не можем его оставить.

– Нетуро, он уже взрослый, – сказала Зинид. – Ему девятнадцать лет. Отпусти. Так будет лучше вам обоим.

Носители Чести избрали именно это мгновение для начала движения каравана. Лошади и носильщики принялись спускаться по длинному серпантину. Сзет придержал лошадь, оглядываясь на родителей. На отца. Нетуро посмотрел на него в ответ. И на мать. Зинид отвела глаза.

– Погодите! – встрепенулась Элид, стоя рядом с лошадью Сзета. – Погодите, мама что, не идет с нами? Это не то, что… В смысле…

Мать круто развернулась и зашагала обратно к лагерю. Она не попрощалась. Нетуро зашептался с Элид, спрашивая, не хочет ли она остаться с матерью, и говоря, что это было бы здравым решением. Элид покачала головой со слезами на глазах, и он развернул ее прочь от печального зрелища.

Они втроем двинулись вслед за караваном. Сзет повесил голову. Пусть в глубине души он и понимал, что они уже много лет не являются семьей, все равно было больно. Этот последний разрыв казался окончательным.

Интерлюдии

Зайхель – Вражда

И-9

Зайхель

«Забавно, – думал Зайхель, – сколько раз меня подвешивали к потолку».

Он висел голым на цепях в темной комнате. Небритый, немытый. Наверное, миновали недели с начала вторжения, с того дня, когда его схватили. Впрочем, восприятие времени плыло, поскольку Зайхелю приходилось постоянно стирать собственные воспоминания, чтобы нейтрализовать эффект от пыток пленителей.

Пытки. Почему они всегда сразу переходят к пыткам? Научные исследования не подтверждали их эффективности даже на людях, не способных стирать себе память о боли, чтобы не допустить травмы в долгосрочной перспективе.

С другой стороны, он ведь уже не человек науки. В последнее время он по большому счету не являлся человеком – или богом – чего бы то ни было.

Зайхель застонал, немного подтянувшись на руках, чтобы размяться. Рядом с ним, вне пределов досягаемости, даже будь его руки свободны, болтался в клетке грустный, несчастный попугай. Ярко-багряный, с вкраплениями вишневого и коричневым на более темных участках крыльев. Очень эффектно. На Зайхеля птица не смотрела и молчала.

Когда попугай замолкает, это дурной знак.

– Эй, – хрипло позвал Зайхель. – Эй!

Глупая птаха не реагировала. Съежилась в своей клетке без нормального насеста.

Зайхель обвис на цепях. Его голое тело покрывала кровавая корка. У него всегда предусмотрительно отбирали одежду, чтобы он не смог ее оживить. Неужели нельзя хоть иногда попасться какому-нибудь идиоту? Зайхель склонил голову, и волосы – не вполне черные, скорее темно-каштановые – завились вокруг лица.

Слипшиеся, немытые.

Самым ярким пятном цвета в круглой комнате, обитой листами алюминия, который не позволял даже обитавшим в башне спренам ощутить его присутствие, был попугай. Помимо птицы, тут были лишь засохшая кровь Зайхеля на полу, книжный шкаф у стены и матрас у противоположной, хотя им не пользовались уже несколько недель.

Не в первый раз Зайхель задался вопросом, почему он продолжает трепыхаться. Веками. Подводя друзей. Совсем недавно бросив женщину, которая так в него верила…

Он тогда сказал себе, что уходит на покой.

В действительности же он просто сбежал.

Птица пошевелилась, но, когда Зайхель глянул на нее, повесила голову.

Тогда Зайхель со вздохом попробовал по-другому.

– Эй, – произнес он, отвел взгляд и быстро посмотрел снова. – Ко-ко…