Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 137)
Позволив интеллекту править некоторое время, Таравангиан переменился. Теперь он предоставил эмоциям править интеллектом и собрался с духом, готовясь к тому, что за этим последует: к нахлынувшему потоку страстей и чувств. Плотину прорвало. Они обрушивались на Таравангиана – мощные, жгучие.
Беспокойство, уверенность, страсть, страх, ярость. Ярость.
Он тотчас же переместился обратно в Харбрант, на родину, о которой так горячо заботился. Распростерся над городом, чтобы ощутить эмоции каждого его обитателя.
Таравангиан любил их. До чего же он любил этот город – с его искусством, с библиотекой, со множеством больниц, принимавших любого пациента без платы! Он любил даже тайные отделения тех больниц, где люди умирали, испытывая так много чувств, от рук его врачей, убивавших ради записи предсмертного бреда. Жертвы, принесенные во имя исполнения ужасной, но важной задачи, ибо некогда для Таравангиана это был единственный способ получить озарения из будущего.
Его политика обеспечивала достижение наибольшего блага. В Харбранте он обретал подтверждение ее правомерности, ибо вот город, в период войны стяжавший мир. Незначительный уровень преступности за счет данного полиции права изгонять нарушителей, оставляя в Харбранте лишь тихих и замечательных.
Достаточно ли этого? Таравангиан заплакал, потому что знал, что этого не хватит. Он мгновенно перенесся в комнату дочери, ощутив, что она играет там с его внуками. Он смотрел, как они смеются, и дрожал, охваченный внезапным страхом. Разве он не должен почувствовать любовь, вновь увидев их?
Нет. Он был в ужасе. Они крайне уязвимы.
Изгнания преступников недостаточно. Их необходимо наказывать. Уничтожать, чтобы они не могли причинить вреда его родным или народу. А что насчет других королевств? Они могут явиться сюда, вторгнуться, разрушить. Его семья никогда не будет в безопасности, пока всё и повсюду не окажется под его контролем. Лишь тогда у него не останется причин для страха.
Он не стал являться родным. Обнял каждого по очереди, но молча, незримо. Они не должны знать, кто он и что вынужден делать.
Эмоции настаивали на войне.
В этом вопросе, как ни поразительно, интеллект и чувства сходились.
Культивация ошибается. Война, ведущая к обретению им контроля над всем, – единственный путь.
День пятый
Венли – Далинар – Сигзил – Сзет – Навани – Адолин – Ясна – Ренарин – Каладин – Шаллан
55
Молитвы, небеса и песни
Венли одна сидела в пещере. Она вытесала пещеру сама, воспользовавшись своей способностью придавать форму камню.
Снаружи мимо входа двигалась огромная тень под характерный скрежет и глухие удары, производимые ущельным демоном. Вместе со зверем шагали слушатели, напевая в оптимистичных ритмах. Впервые за очень долгое время дела у ее народа будто бы шли на лад.
Если только Венли не навлекла на них окончательное уничтожение.
Она закрыла глаза, положила руки на камни и запела им.
«Добро пожаловать, дитя древних, – отозвались камни. – Добро пожаловать, певица камней. Добро пожаловать, Сияющая».
– Мне нужно наставление, – прошептала Венли. – Прошу.
«О чем?» – спросили камни.
– Мой народ… приняв к себе меня, укрыв Сплавленных-отступников вроде Лешви… навлечет на себя гнев Вражды. Я чувствовала его ярость. Я переживаю, что привела слушателей к гибели. Снова.
«Мы не знаем будущего, – ответили камни. – Мы поем о прошлом. О днях далеких, когда мы пели вместе, а вы придавали нам форму. Когда ваш народ знал камень».
Как и в Уритиру, здешние камни горели желанием говорить с ней, а пели в ритмах радости и мира. Они называли себя Ко, камнями холмов, хотя порой изъяснялись так, словно весь камень – в действительности весь Рошар – являлся единым целым.
Они охотно показывали Венли прошлое, а при ее способностях это означало, что из каменного пола вырастали фигурки. Крошечные скульптуры всего в несколько дюймов высотой, воссоздающие историю прихода ее народа в эти края. Периодически предки смотрели вверх, будто что-то заметив. Или… вслушиваясь?
Камень не знал ответов. Ему не было дела до «новых» богов: он просто хотел петь, и это было бы восхитительно, если бы Венли не беспокоилась все сильнее о том, что сделала. Наконец-то принесла клятвы Сияющего рыцаря. И слова ее приняла… по всему выходило, что Культивация.
Венли привела к своему народу странников, спренов света. Начиная с Джакслим, ее матери, добрых два десятка слушателей связали спренов узами. Великолепный выплеск силы, случившийся куда быстрее, чем при воссоздании прочих орденов. Спрены света заждались.
Тем не менее подобные действия привлекают внимание. В последнее время Венли слышала отдаленный гром, рокот приближающейся Бури бурь, хотя никто другой, похоже, его не различал. Этот звук наводил на нее ужас: она слишком хорошо знала его. Венли прижала руки к полу своей комнатки, и ее тело охватила дрожь, живот свело, а по панцирю пробежал холодок при воспоминании о днях, когда она служила ему. Пела его песни, его ритмы. Смотрела, как в стремлении создать ложных мучеников и возложить вину за их гибель на расу людей он, как ему казалось, уничтожает слушателей.
Несмотря ни на что, остатки слушателей выжили. И Венли пришла к ним. Она должна помочь.
«Пожалуйста, – обратилась она к камням, – подскажите мне способ».
Они лишь продолжили довольно петь с ней.
«Мы рады, что вы здесь. Это мы привели вас сюда, где некогда песни звучали громче всего, и теперь вы снова поете вместе с нами».
Камни не думали о завтрашнем дне. Пусть об этом беспокоится ветер. Камни умели наслаждаться прошлым.
В конце концов Венли отняла руки, но продолжила напевать в ритме радости. Хоть она и не получила ответов, при общении с камнями на нее всегда находило чувство умиротворения. До одного тихого дня в Уритиру она и не осознавала, сколько значат для нее песни. Сколько значит для нее наследие ее народа. Она разбрасывалась этими чудесами всю свою жизнь, устремив взгляд в будущее – и только в будущее.
К сожалению, побывав глашатаем Вражды, она знала его слишком хорошо. Разделавшись с людьми, он придет за слушателями.
Венли встала и вышла из пещеры, чтобы поглядеть на соплеменников.
Семнадцать сотен слушателей, включая множество детей. Пожилые, слабые, юные – и кучка крепких солдат, ближайших друзей Эшонай, отказавшихся принимать принесенные Венли формы власти.
Они представляли собой истинную душу слушателей. Они посмотрели силе в глаза и отвергли ее.
«Быть слушателями, – сказали камни, – значит… слушать камни… и предков…»
Внутри Венли Тимбре настроилась на ритм воспоминания. Здесь, в этих совершенно открытых землях – на плоской местности к юго-востоку от Расколотых равнин, – ее соплеменники строили дома из крема и кусков панциря крупных животных. Прежде заходить в эти места считалось слишком опасным, поскольку тут обитали ущельные демоны.
Теперь же большепанцирники прохаживались среди слушателей. Точнее, в основном спали среди слушателей. Гигантские глыбы безобразного хитина, которых вполне устраивало валяться тут и там, как и то, что слушатели буквально забирались на них. Им нравилось, когда их начищали щеткой или чесали, как огромных щенков рубигончей. И соплеменники Венли не испытывали недостатка в еде: вон один ущельный демон вернулся с охоты, волоча за собой двадцатифутового мертвого зумбла – травоядное с выпуклым черным панцирем. Демон позволил слушателям отрезать несколько кусков для готовки, затем принялся за еду.
Внимание Венли привлек тихий напев. Она обернулась в тот момент, когда подошла Джакслим, ее мать, слушательница с круглым лицом, заплетенными в косу длинными прядями волос и сложным узором из тончайших линий на коже. Венли мгновенно снова стала маленькой девочкой, которая, сидя у ног матери, слушала и добросовестно запоминала песни. Обычно к таким воспоминаниям примешивалась досада на сестру: Эшонай никогда не делала то, что нужно, и при этом была маминой любимицей.
Сегодня же… Венли удержала ритм радости, потом переключилась на ритм утраты в память о сестре. В конечном итоге Эшонай сделала для их народа больше, чем сумела Венли. Тимбре избрала их обеих. Они не были соперницами.
Как ни странно, Джакслим загудела в ритме тревоги. Венли в ответ запела в замешательстве.
– Я чувствую вину, – пояснила Джакслим. – Если бы я не научила тебя песням, пробудившим в тебе жажду форм власти, то, может быть…
– Мама, – прервала ее Венли. – Нет. Я много месяцев убегала от ответственности. Я не потерплю, чтобы кто-то еще дал мне к этому повод, даже ты. Я сделала то, что сделала, и ты в этом не виновата. Ужасные решения принимала я.
Тимбре внутри отозвалась ритмом решимости.
– И все же, – проговорила Джакслим, оглядывая слушателей и их панцирные хижины, разбросанные группками по четыре между отдыхающими ущельными демонами. – Когда я наконец пришла в себя и обнаружила, что мы разбиты… Мой долг был наставлять песнями и преданиями.
Венли встала рядом с матерью, которая всегда была такой сильной… пока не перестала. Так устроена жизнь, поняла Венли. Как бы толст ни был панцирь, он может треснуть.
Она взяла мать за руку и запела в ритме решимости.