Брендон Сандерсон – Ветер и Правда. Том 1 (страница 12)

Шаллан поежилась, представив Мрейза и его наставницу Иятиль повелевающими всей вражеской армией. Разве это возможно?

– Какой бы ни была причина, я должна ему помешать, – сказала она.

– Однако ее темница в Духовной реальности, – нахмурился Адолин. – Что это вообще значит?

– Мм… – ответил Узор. – Это значит, что мы никогда не сможем ее найти.

– Способ наверняка есть, – не отступала Шаллан. – Если древние Сияющие смогли ее туда поместить, мы должны быть в состоянии ее оттуда достать.

– Ты не понимаешь, – протянул к ней ладони Узор, жестикулируя в своей манере. – Ты считаешь странным Шейдсмар. Черное небо. Маленькое солнце. Узор, размахивающий руками и ногами!

Его головной узор завращался быстрее.

– Духовная реальность страннее на несколько порядков. Там будущее перемешивается с настоящим, а отголоски прошлого звучат как бой часов. Время и пространство растягиваются, как бесконечно повторяющиеся числа. Там живут боги, и даже некоторым из них не по себе.

Шаллан, обдумывая услышанное, взглянула на Кредо. Спрен съежилась в тени стены поодаль.

– Наша основная версия состоит в том, что мертвоглазые появились из-за пленения Мишрам? – спросила девушка.

– Согласен, – отозвался Узор. – Мишрам стала подобием бога для певцов-паршунов. Она установила Связь с Рошаром, и отголоски этого достигли спренов! Ах, как восхитительно чудно́! Ее заточение – причина того, что разрыв уз оказывает теперь такое воздействие на спренов.

– Все потому… – вставила Майя, – что у людей нет Чести. В смысле, бога. Я слышала… слышала о пленении Мишрам. Слышала, что… что Сияющие уничтожат мир. Потому и решила. Решила, что с меня довольно. – Она покачала головой. – Я не знаю всего. Но хотела бы знать. Учитывая, как разрыв… разрыв уз отразился на мне.

В тот день, когда пленили Мишрам, произошло нечто более глобальное. Нечто, связавшее человеческую расу, Честь, спренов и узы.

– Тогда нужно выяснить, каким образом Мишрам, или же ее заточение, влияет на наши узы, – сказала Шаллан, глядя на Узора. – Надо отправиться в Духовную реальность и искать темницу, как бы трудно это ни было.

Вращение его узора замедлилось.

Наконец криптик переплел пальцы и ответил:

– Хорошо. Только помнишь, я сказал, что уверен в том, что ты меня не убьешь?

– Да?

– Я бы хотел отказаться от своих слов.

4

Кто слушает

В книгах пишут, что в давние времена Ветер часто говорила и с людьми, и с певцами. Из этого следует, что Ветер замолчала не из-за Вражды, но из-за того, что ее стали бояться… Или из-за того, что поклоняться стали Буре.

Каладин мчался ввысь по центральной шахте Уритиру. Сил летела рядом.

В атриуме все еще были заметны следы битвы, кипевшей здесь два дня назад. Не до конца оттертая кровь. Поломанные балюстрады балконов. Это напомнило Каладину о том, как он несся вверх по шахте в прошлый раз… сразу после убийства Тефта. Внутри вскипала темная, ядовитая ярость – близнец обычного воодушевления, какое приносит буресвет в жилах.

Тот человек, каким стал Каладин после расправы над Преследователем… пугал. Даже сейчас, под мирными лучами солнца. Мысли о том человеке походили на воспоминания о кошмаре и приманивали спренов боли. Они проявлялись жилистыми ладошками на балконах, мимо которых проносился Каладин, и прыгали к нему.

Добравшись до верхних этажей Уритиру, ветробегун преодолел тягостное чувство. Он опустился на пол в центральном помещении, куда лифты доставляли пассажиров, и заметил, что из соседней комнаты исходит свечение.

– Навани, – прошептала Сил, распахнув глаза.

Она перекрасилась в голубой цвет, уменьшилась до размеров спрена и упорхнула в том направлении. Навани и ее узы с Сородичем едва ли не пьянили спренов города-башни. Сил скоро вернется.

Каладин заставил себя идти в зал для совещаний Далинара пешком, а не скользить по воздуху. Когда он покинет башню, ему придется снова привыкать использовать буресвет только при необходимости. Лучше начинать уже сейчас. В спину дул ветер, неведомым образом проникший в самую глубь башни, и нес доспешных спренов Каладина в виде световых лент. Голоса ветра слышно не было, но его прикосновения подгоняли вперед, а предупреждения отдавались в ушах.

Перед залом заседаний располагалась небольшая приемная. В последнее время в Уритиру становилось все больше мебели, вот и здесь появился диван. К несчастью, его целиком оккупировал Шут. Закинув ноги на подлокотник, он лежал на спине, занимая место, где могли бы усесться трое, и почитывал книгу посмеиваясь. Рядом в воздухе висел большой светящийся шар. Какой-то причудливый спрен?

– Ах, Вема, – пробормотал Шут, перелистывая страницу, – ты наконец-то заметила, до чего привлекателен Вадам? Поглядим, как ты все испортишь.

– Шут? – окликнул его Каладин. – Не знал, что ты вернулся в башню.

Пожалуй, глупое замечание. Ясна здесь – закономерно, что и Шут при ней.

Шут, будучи Шутом, сначала дочитал страницу и лишь потом обратил внимание на Каладина. Захлопнув книгу, он сел и развалился на диване по-другому: распростер руки на спинке, закинул ногу на ногу – ни дать ни взять король на троне. Очень расслабленный король на весьма мягком троне.

– Так-так, – произнес Шут, и в его глазах зажегся огонек веселья. – Да это же мой дорогой флейтокрад!

– Но ты сам отдал мне ту флейту, – сказал Каладин со вздохом, привалившись к дверному косяку.

– А потом ты ее потерял.

– Уже нашел.

– И все же потерял.

– Не то же самое, что украл.

– Я сказитель, – заявил Шут, крутанув в воздухе пальцами. – Имею право переосмысливать слова.

– Это глупо!

– Это литература.

– Как-то путано.

– Чем путанее, тем лучше литература.

– В жизни не слышал ничего вычурнее.

– О! – воскликнул Шут, вскинув палец. – Наконец-то ты улавливаешь суть!

Каладин задумался. Иногда ему хотелось, чтобы во время разговоров с Шутом кто-нибудь для него записывал.

– Так вот… – проговорил он. – Ты просишь флейту назад?

– Еще чего! Я отдал ее тебе, мостовичок. Вернуть ее – почти так же оскорбительно, как и потерять!

– Тогда что мне с ней делать, по-твоему?

– Хм… – протянул Шут.

Он сунул руку в мешок, лежавший возле его ног, и извлек оттуда другую флейту, покрытую блестящим красным лаком. Покрутив в пальцах, сказал:

– Если бы мы только знали, что делать с этими загадочными кусочками дерева! В них есть дырочки, вероятно предназначенные для некой мистической цели, недоступной пониманию простых смертных.

Каладин закатил глаза.

Шут продолжил:

– Если бы только был способ научиться извлекать из этого предмета какую-нибудь пользу! Он похож на орудие. О нет, на инструмент! Созданный по мифическому замыслу. Увы, мой ограниченный разум не в силах постичь…

– Сколько ты будешь болтать, если тебя не перебить? – спросил Каладин.

– Намного, намного дольше, чем будет смешно.

– А это смешно?

– Слова? – уточнил Шут. – Нет, конечно. А вот твое лицо, пока я их произношу… Мне говорили, что я художник. К несчастью, основные объекты моих художеств никогда не могут насладиться моими творениями, поскольку они рождаются из их же черт.

Он перевернул флейту и протянул Каладину:

– Попробуй-ка. Постановка пальцев такая же, как на той, что ты потерял и заново обрел, хотя они и различаются… потенциалом.

– Шут, на этой флейте я могу сыграть не лучше, чем на подаренной тобой, – объяснил Каладин. – Понятия не имею, как это делается.

– Так что же… – хмыкнул Шут и, снова крутанув флейту, протянул ее Каладину еще ближе. – Стоит только попросить…

– Мне все равно придется ждать Далинара, – сказал Каладин, с тоской взглянув на закрытую дверь.