Брэд Толински – Eruption. Беседы с Эдди Ван Халеном (страница 11)

Мы знали: то, что делает Эдди, весьма необычно. Он играл то, что никто прежде не слышал. Дело не в том, что он был быстрым или умел классно играть… это был совершенно другой уровень исполнения. И мы думали: «Чувак, не выдавай секрет мастерства. Мы не хотим, чтобы это кто-то увидел. Это твоя фирменная фишка».

– Он долго развивал эту технику игры?

– Да. Явно не за одну ночь. Она развивалась со временем. Но получаться стало, когда Эд начал добавлять эти приемы в свои соло. Задолго до того, как мы подписали контракт, Эд играл соло без музыкального сопровождения, которым в итоге стала «Eruption». Но Эд никогда не стоял на месте, всегда развивался и совершенствовался. «Eruption» на первом альбоме потрясающая, но на более поздних альбомах слышно, как его игра стала еще более искусной, сложной и утонченной.

– Помнишь, когда Эдди впервые принес на репетицию один из своих «Франкенстратов»?

– Точную дату не вспомню, но да. Помню, как он принес его на репетицию. Меня всегда поражало, каким он был в этом плане бесстрашным. Постоянно возился со своими инструментами. Помню, он принес Gibson ES-335 – красивая была гитара – а потом я увидел, что она вся выпотрошена и разломана пополам, а детали от нее Эдди вставил в другую странно выглядящую гитару. Я все спрашивал у него: «Черт возьми, что ты делаешь?» А он отвечал: «О, нет, чувак. Ты послушай, как она звучит!»

Но «Франкенстрат» стал кульминацией многих его неудавшихся экспериментов. Было несколько более ранних версий, однако он настолько изуродовал корпус, что больше не мог на ней играть. И, поверь мне, в электронике он разбирался слабо, но именно так он и нашел свой звук. Он понятия не имел, как соединить проводами все звукосниматели, поэтому в конечном итоге просто поставил туда один хамбакер и соединил его с одним регулятором, получив желаемое звучание. И говорил: «Послушай, зацени вот это!» Все это было крайне неординарно.

Эдди никогда не следовал правилам. Если кто-то говорил ему: «Вот таким образом соединяешь датчик», Эд обычно делал нечто совершенно другое и задавался вопросом: «Ого, а что если я соединю этот провод так?» Иногда ничего не получалось, а иногда он говорил: «Слушай, а неплохо звучит!» Но я видел, как Эд гробит реально классные гитары. Ничего, кроме умиления, это не вызывало.

– Какую музыку вы тогда слушали?

– Это было странно. Эд никогда не слушал радио. Была пара групп, которые ему нравились, вроде Cream и Black Sabbath, но, когда мы с ним катались на тачке, он никогда не врубал радио.

– Расскажи немного о клубной сцене Голливуда до того, как вы подписали контракт.

– В 1980-х и середине 1970-х, когда музыкальная сцена переходила от глэма а-ля Дэвид Боуи к панку, мы выступали на Сансет-стрип в Голливуде. И лишь когда мы подписали контракт, глэм-метал группы вроде Poison и Mötley Crüe стали обретать популярность – все группы, где вокалисты с обесцвеченными светлыми волосами хотели быть как Дэвид Ли Рот.

– Вы регулярно играли в Gazzarri’s, который считался одним из легендарных клубов. Расскажи, как это было.

– Дэйв нас фактически привел в клуб Gazzarri’s. Владелец, Билл Газзарри, с нами только здоровался, а Дэйв зависал с нами и располагал к себе. Я сам не с Сансет-стрип. Когда я пришел в группу, большую часть времени я носил джинсы и футболки, но в Голливуде такое не прокатывало. Помню, первый концерт, который я играл с Van Halen, проходил в клубе «Гордая птичка» возле Международного аэропорта Лос-Анджелеса. Там проходил вечер, который они называли Freaker’s Ball, и это конкретная солянка из всего, что было модным и востребованным. Помню, супруга сшила мне золотые яркие штаны и жилетку. Это было весьма безбашенно, потому что для Голливуда у нас был один прикид, а потом, когда мы играли в Пасадене, переодевались в свою обычную одежду.

– Вы раньше выступали на танцевальных конкурсах в клубе Gazzarri’s.

– Да. Было это так. Объявляли: «На сцене участник номер один!» И мы играли где-то десять тактов песни ZZ Top «Tush», а девицы в зале танцевали.

– Эдди и Рэнди Роадс были двумя крутыми гитаристами на музыкальной сцене. Существовала ли между ними конкуренция?

– Не сказал бы. Ну, между всеми группами, выступавшими в том районе, существовала небольшая здоровая конкуренция. Но это абсолютно нормально. Все мы бились друг с другом ради участия на концертах. Но я думаю, единственный раз, когда Quiet Riot выступали с нами, был в колледже Глендейл в одном из их театров [23 апреля 1977 года]. Полагаю, с ними был Рэнди, но лично я с ним знаком не был. То есть было полно гитаристов, которые пытались копировать и угнаться за Эдди.

– Помнишь группы вроде Mötley Crüe или Ratt на сцене? Многие из них говорят о том, что видели Van Halen, когда вы были еще на Сансет-стрип.

– Не сказал бы. Мы появились за три-четыре года до тех парней. Мы выступали в Голливуде почти до того момента, пока не поехали в первый тур в 1978 году. Но после этого мы, можно сказать, начали набирать обороты. Сложно, наверное, в это поверить, потому что все происходило буквально на соседней улице, но не думаю, что мы слишком много внимания уделяли глэм-движению в Лос-Анджелесе, потому что нам было не до этого. Максимум, что я могу вспомнить, это то, что многие вдруг стали сравнивать Эдди с другими гитаристами, которые не стеснялись сдирать его фишки.

– Все эти группы говорили, что на них оказали влияние Van Halen, но вы ведь никогда не пользовались завивкой для волос, да и не красились.

– С гордостью могу сказать, что мы никогда не красились! (смеется). Не знаю, откуда вообще взялся этот внешний вид. Может быть, от глэм-сцены. Наверное, как и во всем, вероятно, кто-то один начал краситься, и все подхватили, но это явно пришло не от нас. Ты про одежду? Может быть. У меня раньше в шкафу было около 15 пар ботинок на платформе, но косметики не было никогда.

Я чувствовал, что музыкальная сцена, появившаяся после нас, совершенно другая. И музыка у них была другая. Мы фактически были последними из поколения групп вроде Humble Pie и Led Zeppelin. Мы не были так называемой группой 1980-х. Я бы скорее назвал нас классическим роком.

– Возвращались ли вы когда-нибудь на Сансет-стрип после успеха в 1980-х? Поражались ли вы тому, насколько безумной и популярной стала эта музыкальная сцена?

– Я не поражался. Мы видели, что все меняется, еще когда выступали сами. Мы были не против визуальной составляющей, но важно было и обладать талантом. Мы всегда говорили, что хотим, чтобы наша музыка была актуальной, даже если мы бы выступали голышом и над головой горела одна-единственная лампочка. И мы говорили об этом во многих интервью: «Послушай, повесь над нами одну лампочку, и мы все равно дадим жару!»

Рок-сцена Сансет-стрип стала больше про моду. Мне она напоминала голливудский панк. В Европе панки-подростки жили этим. Когда во время первого тура мы приехали в Англию, наш лейбл сказал нам не ходить ночью в определенные районы города, потому что нас убьют. Там панки реально были панками. Они этим жили. Здесь же, в Штатах, было больше понтов и позерства. Мол: «Я сейчас порву себе джинсы и стану панком». И металлическая музыка 1980-х была почти такой же. Талант приветствовался, но, если у тебя густая шевелюра и модные шмотки, даже лучше!

– Помимо клуба Gazzarri’s вы играли и в Starwood. Как там было в 1970-е?

– Клуб идеально подходил рок-группам. Мы выступали на разогреве у таких ребят, как Рэй Манзарек [чья группа в то время называлась Nite City] из The Doors после того, как умер Джим Моррисон, и разогревали Y&T, которые были весьма именитыми. В Starwood не выступали крутые коллективы с именем, но там играли многие подающие надежды группы и артисты, у которых был контракт с лейблом.

Нам, кстати, повезло, что представители лейбла Warner Bros. нас там увидели. Владелец клуба как раз сообщил, что у него больше нет возможности принимать местные коллективы. Мы уже были готовы собирать манатки и снова сосредоточиться на Пасадене. Там мы легко собирали 1500–2000 человек и могли заработать много денег. Мы подумали: если у нас будет приличная армия поклонников, то лейблам ничего не останется, кроме как обратить на нас внимание.

– Второй этаж клуба Starwood был легендарным местом. Расскажешь?

– Это было что-то вроде зоны для VIP-гостей: тебя туда должны были пригласить. Но ничего особенного там не было. Туда просто приходили всякие крутые чуваки и знаменитости, если не хотели, чтобы их доставали. Обычную толпу наверх не пускали. Вероятно, все эти легендарные истории о том, что происходило в подвале клуба Gazzarri’s, – не более чем слухи. Все знали, что там можно было «попудрить нос» (смеется).

– Родни Бингенхеймер был одним из главных влиятельных людей на музыкальной сцене Сансет-стрип. Вы ему нравились.

– Да, Родни нам здорово помог пробиться, может быть, даже больше, чем кто-либо другой. Думаю, он помог нам выбить первое выступление в Starwood и договорился о концерте в Golden West Ballroom в Норуолке, штат Калифорния [9 мая 1976], где присутствовало от силы человек 15. Это был первый концерт, где мы исполняли только свои песни. Мы разогревали UFO, и ведущим вечера был Родни. Ему наша группа понравилась, и они с Дэйвом неплохо ладили. Родни крутил нас по радио KROQ в Пасадене, а это было большим событием.