Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 63)

3) влечение к могилам;

4) расчленение тел;

5) желание дотронуться до трупа или ощутить его запах.

Из этих пяти Нильсену подходит только второй пример – четвертый в его случае иррелевантен (хотя на первый взгляд можно предположить обратное), поскольку он был далек от желания расчленять трупы и месяцами оставлял их нетронутыми, разделывая их в конечном итоге лишь для того, чтобы от них избавиться. Но когда фон Хентиг описывает «характер некрофилии», его комментарии уже больше подходят под случай Нильсена. В широком смысле, говорит он, «некрофилия – это страсть превращать живое в неживое, разрушать ради самого разрушения».

Эрих Фромм, цитируя фон Хентига, заходит еще дальше в определении характера, склонного к некрофилии. У аутичного ребенка, хладнокровного и лишенного эмоций, есть вероятность развить склонный к некрофилии характер. Проблема в том, что «характер», согласно Фромму, может проявляться столь многочисленными способами, никогда при этом не уходя в полноценное девиантное поведение, что это можно применить к половине известных нам людей. Такой характер можно увидеть в привычке разламывать спички напополам, в педантичной и «безжизненной» манере говорить, в бледном внешнем виде или в увлечении механизмами. К Нильсену, возможно, здесь относится любовь к черно-белому спектру вместо яркого цвета, но это лишь одна черта среди многих, слишком общих, чтобы делать выводы. Фромм, однако, указывает, что некрофилия – это крайняя степень нарциссизма. В то время как садист все еще остается с людьми и хочет контролировать их, а не уничтожить, некрофилу не хватает даже этого уровня ощущения родства с другими. Некрофилы более нарциссичны, более враждебны, чем садисты. «Их цель – в том, чтобы превращать все живое в мертвую материю, они хотят уничтожить всех и вся, часто даже самих себя, поскольку их враг – сама жизнь».

Подводя итог, некрофил – это не только тот, кто занимается сексом с трупом (вопреки распространенному мнению), но и тот, для кого смерть представляет собой наивысшую красоту. Почему же Нильсена так завораживал акт смерти и почему он стал таким опасным человеком, разумным на первый взгляд, но страдающим, как мы теперь знаем, «расстройством личности»? Вопрос этот до сих пор остается без ответа. Миллионы людей видели своих мертвых дедушек на похоронах и при этом не потеряли над собой контроль. «Люди боятся смерти, как дети боятся гулять в темноте», – писал Френсис Бэкон. Нильсен же, судя по всему, боялся жизни.

Было бы куда приятнее верить, что убийство – это всего лишь отвратительная аномалия, отклонение от общепринятых этических стандартов, которые сдерживают цивилизованного человека от деградации до базовых инстинктов. Именно так считалось раньше: убийцы казались чем-то запредельным, чем-то таким, что никакого отношения не имеет к остальному человечеству. Наши достижения и открытия в области этологии[72], эволюции и человеческой психологии, однако, заставляют сомневаться в этом банальном утверждении. Не самую последнюю роль в этом сыграло признание того важного факта, что убийство – не аномалия, лишающая людей покрова цивилизованности, но, наоборот, свойственно цивилизации гораздо больше, чем примитивным народам или другим видам на этой планете. По мере того как люди становятся все более цивилизованными, умными, творческими и все больше доминируют над планетой, вместе с этим они становятся все более склонными к убийству. Это представляет собой проблему для философов.

Статистически убийство явление все еще довольно редкое в сравнении с уровнем населения. В Великобритании жертв убийства за любой год можно уместить всего в три-четыре двухэтажных автобуса. Из этих случаев примерно три четверти – убийства в состоянии аффекта: семейные ссоры, перерастающие в насилие, или вспышка ревности в паре. Так что убийства, совершаемые Нильсеном, – намеренные, неоднократные и в то же время беспричинные, – случаются еще реже. И все же рост числа таких убийств требует нашего внимания, поскольку, если мы научимся определять «причину» подобных преступлений, то сможем пролить свет на состояние современного человека. Деннис Нильсен – не чужак среди нас: он представляет собой один из крайних вариантов человеческой психики. Психиатр, участвовавший в его суде, доктор Боуден, именно так и сказал: Нильсен – «очень редкое животное, но определенно не безумец». Если бы он был всего лишь монстром, изучение его поведения ничему бы нас не научило; но, поскольку он такой же человек, как и все мы, то следует хотя бы попытаться.

Довольно очевидно, что поиск самоуважения – это мотивирующая сила для человеческой деятельности: когда этот поиск успешен, мы ощущаем счастье и стабильность, добиваемся успеха; когда он заканчивается тупиком, то ведет к затаенной обиде и неудачам. Принято полагать, что самоуважение расцветает вместе с сексуальной уверенностью, или даже что одно напрямую зависит от другого. Мужчина, уверенный в своей мужественности, или женщина, уверенная в своей женственности, могут быть уверены и во всем остальном, и с этой уверенности начинается рост во всех направлениях. Соответственно, мужчина, сомневающийся в себе, не может с пониманием относиться к другим, поскольку (такова уж человеческая природа) он будет склонен винить других за свое чувство неполноценности. Это они думают о нем плохо, создавая определенный образ, которому он не может соответствовать. И до тех пор, пока он не сломает этот образ и не заменит его тем, которым мог бы гордиться, он будет всю жизнь лелеять свою обиду. Даже те, у кого с самооценкой все в порядке, вынуждены регулярно подтверждать ее с помощью сексуальных побед. Иначе не соответствующий сексуальным стандартам человек может замкнуться в своей тюрьме из гнева и обиды, презирая мир снаружи, лишающий его «права» на самоутверждение. Убийцы навсегда заперты в этой отупляющей тюрьме без окон.

В этом, если кратко, заключается взгляд последователей Фрейда, считающих, что самооценка зависит от сексуальной уверенности. Позже, однако, появились альтернативные идеи на этот счет, которые, увы, были неверно истолкованы и опошлены сентиментальным поколением шестидесятых. Самой важной среди этих идей, вероятно, является работа Абрахама Маслоу, теория о человеческой мотивации которого представляет собой «иерархию потребностей», где потребность в сексе и самоуважение существуют отдельно и последовательно: поиски последнего начинаются только после того, как первое удовлетворено.

Согласно Маслоу[73], самые базовые потребности – это физиологические, т. е. потребность в еде, питье и физических упражнениях. Когда эти потребности удовлетворены, человек задумывается о безопасности, порядке и защите. После этого, на третьей стадии, он начинает нуждаться в социальных связях: любовь, дружба, секс. Четвертая, самая важная для нашей задачи стадия, – это потребность в самоуважении – в похвале, достижениях, признании и репутации среди окружающих людей. Последний уровень в этой иерархии (наиболее превозносимый философией хиппи) – это «самореализация», потребность полностью раскрыть свой потенциал, стать тем, кем ты действительно способен. Мало кто из нас доходит до этого уровня, но первые четыре большинству людей обычно удовлетворить удается, по крайней мере, в какой-то степени. И хотя каждый индивидуум сам решает для себя, как именно эти потребности удовлетворять, ни одна из них никогда не исчезает полностью. На уровне потребности в самоуважении человек может внезапно обнаружить, что его потребности в безопасности и любви снова оказались под угрозой после увольнения с работы и развала брака, и эти потребности тоже придется срочно удовлетворять заново, прежде чем заняться потребностью в самоуважении[74].

Вполне вероятно, убийцы не могут удовлетворить именно потребность в самоуважении, и это связано не столько с сексом, сколько с силой воли. Когда воля человека может вести его вперед, успешно справляясь с любыми препятствиями, самооценка будет здоровой и стабильной. Такой человек может даже испытать то, что Маслоу описывал как «пиковый опыт» – чувство эйфории от решения поставленной задачи даже лучше, чем от человека ожидалось. Но если человек испытывает фрустрацию, то может прибегнуть к насилию в отчаянной попытке достичь желаемого. «Голодная воля, как пустой желудок, жаждет наполнения»[75]. Эти термины кажутся удивительно подходящими, стоит вспомнить, как часто Нильсен говорил о своем собственном «пиковом опыте», имея в виду музыку и алкоголь, что на деле являлось прелюдией к убийству.

Насилие становится необходимым средством для утверждения своей воли в качестве компенсации за реальное или воображаемое унижение. С этой точки зрения убийство – намеренное действие, которое благодаря ужасному парадоксу позволяет убийце достичь ранее недоступного ему уровня самоуважения: другими словами, поступок, делающий его презренным для остального человечества, в собственных глазах делает его более здоровым и уважаемым. Психиатры, как вы помните, считают убийство своеобразным клапаном безопасности, который предотвращает дальнейший распад личности, или противоядием от приближающегося безумия. Наш рассудок зависит от возможности удовлетворить эту потребность в самоуважении, а это, в свою очередь, зависит от того, как мы себя воспринимаем. Без самоуважения наша воля сталкивается с последней стеной, которую она не в силах преодолеть. Так что самооценку следует подкреплять адекватным самовосприятием, а это, нравится нам или нет, зависит от восприятия нас другими. Другие люди – словно зеркала, в которых отражается наш образ, и по мере того как это отражение меняется, когда мы сталкиваемся с разными людьми, и даже по мере общения с одним и тем же человеком, который будет незаметно менять наше самовосприятие день за днем, наш образ становится четче, яснее, становится более настоящим и определенным. Стабильность этого образа можно поколебать двумя способами: например, если «отраженный образ» – всегда один и тот же и застревает в стагнации, или же если он кажется нам самим слишком размытым, смутным, практически несуществующим. Первую опасность наглядно показал Сартр в своей пьесе «За закрытыми дверями», где четверо людей обречены провести вечность вместе в тесной комнате, поэтому каждый из них застрял с тем образом самого себя, который отражается в других трех, и дальнейшее развитие им недоступно. Так что знаменитую строчку из пьесы «Ад – это другие» можно трактовать как стагнацию своего образа с последующим бессилием и полным отказом от любых действий, которые могут что-то изменить. Другая опасность – когда образ себя находится не в фокусе – приходит к тем, кто знает слишком мало людей, и при этом никого – достаточно близко, поэтому они словно все время живут в темноте. Без образа себя они не могут построить адекватную самооценку, поскольку там нечего оценивать: заглядывая в себя, они видят лишь пустоту. Из-за этого создается привычное напряжение, от которого приходится тем или иным образом избавляться, иначе оно превратится в саморазрушение и полное отчаяние.