Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 62)
Возможно, это лишь очередная попытка сместить вину на некий внешний фактор? Стоит учитывать, как описанное выше соответствует другим аспектам жизни Нильсена, беспорядочно вспоминаемым им в течение восьми месяцев в ожидании суда. Ритуальное омовение тел после смерти, восхищение, испытанное им в полицейском морге в 1973–м, фильмы с его армейским другом на Шетландских островах, полуфантазия-полуправда о том, как он, обнаженный, чуть не умер в арабском такси в 1967-м, образ вытащенного из воды утопленника мистера Айронсайда в Стрикене в 1957-м и его детские размышления о смерти (включая свою собственную) в море – понимание смерти у Нильсена всегда было искажено. Еще несколько глав назад читатели наверняка заметили, как упоминание смерти часто заставляет его тут же заговорить о любви (и наоборот), в то время как идея сексуального удовлетворения не связана для него ни с одним из этих понятий. Спонтанность его метафор лучше всего видна там, где он сам о ней не подозревает, там, где он не пытается что-то доказать читателю своих случайных заметок, и подтекст проявляется без его на то желания. Стихотворение о том, как ребенком он гулял по берегу моря во Фрейзербурге, может служить наглядным примером. Оно называется «Киннэйр-Хед» в честь маяка на конце мыса и явно вдохновлено легендой о девушке, которая выбросилась из башни в море с телом своего любовника в объятиях. Но затем Нильсен быстро переходит в нем к восхищению силой моря, затем – к образу самого себя, «мертвого в лоне баюкающих скал, чья кровь – это море». Завершается оно так:
Стихи Нильсена редко поднимаются до уровня настоящей поэзии, но в них присутствует очевидное простодушие, которое выходит за рамки поэтических форм, несмотря на усилия автора, и именно в них раскрывается его нездоровая, нарциссическая натура, полная мрачных амбиций.
Сны Нильсена тоже выдают его постоянную одержимость смертью. Некоторые из них в этой книге уже были рассказаны. Другие начинаются со сцены счастья и заканчиваются катастрофой, которая всегда двусмысленна – смерть несет с собой покой, а не боль. В других образа смерти нет совсем, отчего можно по-разному их истолковать. Он часто говорит (не только относительно снов), что объект любви – или жертва убийства – как бы находится у него «внутри». Когда его спросили об этом, он утверждал, что подразумевал это «в духовном смысле». О другом заключенном из тюрьмы Брикстон, Дэвиде Мартине, к которому он испытывал сильную привязанность (самую сильную в его жизни, по его словам), он пишет: «Он всегда во мне». Это может быть важно, если воспринимать это как его желание быть принимающим партнером, утешителем – то есть фактически женщиной. Если инстинкты Нильсена скорее женские, чем мужские, это объяснило бы, почему он никогда не добивался своих возлюбленных и почему во всех своих сексуальных отношениях он исполнял роль актива физически, но оставался пассивным в духовном плане. Акт убийства тогда мог быть извращенным актом любви – единственным способом для него подарить другим мужчинам свои теплые объятия, как сделала бы женщина, поскольку иначе этого не позволяла его запутанная сексуальная ориентация. Я не говорю, что он испытывал это желание осознанно, но, судя по всему, порой он проявлял почти «материнскую» заботу по отношению к людям и, по его собственным словам, обнимал трупы после убийства. Возможно, если бы он позволил себе играть пассивную роль на всех уровнях отношений, то трагедии, забравшей пятнадцать невинных жизней, можно было избежать.
Он не раз видел сны о том, что находится во власти другого мужчины, который приковывает его к стене и насилует. В его воображении этот опыт был приятным, и он неохотно признает, что подобное могло происходить и в реальности, когда он был достаточно пьян и оказывался в квартире у незнакомца. Больше того, он получал от этого удовольствие и не возражал против легкого удушения в конце подобного свидания. Частично сон, частично фантазия, частично реальность – этот приятный кошмар вполне мог быть проявлением его замаскированной некрофилии.
Среди бумаг Нильсена на Крэнли-Гарденс был найден любопытный короткий рассказ под названием «Монохромный человек» (что, по случайности, доказывает еще и то, что он воспринимал и называл себя так задолго до ареста). В нем он возвращается к той наполовину вымышленной истории о том, как едва не утонул, будучи ребенком, и содержит следующие важные строки:
Мальчик стоял на холодном ветру, испытывая бесконечное восхищение своей обреченной Вселенной, и Дьяволом, и всем, что он мог вообразить в качестве создателя и разрушителя мира. Море отгородило его от внешнего мира и поглотило с головой, унося его в оцепенелую тишину, где нет ни страха, ни боли… Он падал вниз, в лоно моря, в безболезненную колыбель свободы. Его остекленевшие глаза были широко открыты. Тело будто парило в невесомости, волосы развевались под водой, руки безвольно висели рядом с телом, пока он уплывал в сон без сновидений. Сила стихии словно оживила этого бледного белого мальчика и заставила его танцевать в воде, пьяного от безвременья моря…
Чей-то загадочный, успокаивающий голос раздался совсем рядом с его безжизненным телом:
– Так странно привлекательны тела юных и мертвых… Безвольные, беззащитные, лишенные всякой личности. Их кожа так холодна на ощупь. Они совсем не сопротивляются; так много всего можно вообразить, глядя на подобное тело… Трупное окоченение еще не наступило, но мягкость свою руки и пальцы уже утратили – будто застыли между жизнью и смертью. Невозможно любить подобное явление: оно причиняет боль одним своим видом.
Отрывок не датирован, однако, по некоторым признакам, опирался здесь Нильсен не только на собственное воображение, но и на опыт, а значит, вероятно, рассказ был написан после декабря 1978-го. Воображение помогло Нильсену увидеть происходящее с позиции мертвого юноши и оставаться при этом в сознании, чтобы слышать обращенные к нему слова. Похожим образом Нильсен разговаривал с телами своих жертв после их смерти, и едва ли после этого остаются еще какие-то сомнения, что самой желанной его (и невыполнимой) фантазией было поменяться с жертвой ролями.
Стоит заметить, что единственный серийный убийца-некрофил последних лет, Джон Холлидэй Кристи, в возрасте шести лет глубоко впечатлился образом своего мертвого дедушки в гробу. Разница здесь в том, что Кристи своего дедушку ненавидел, а Нильсен – любил (по крайней мере, так они оба это запомнили; хотя всегда существует вероятность, что в чувствах Кристи присутствовала скрытая и подавляемая любовь, а в чувствах Нильсена – скрытая и подавляемая ненависть). Этот опыт напугал Кристи так сильно, что он навсегда в подробностях его запомнил, но на суде об этом так и не упомянули. Учитывая дело Нильсена, вряд ли это простое совпадение.
Вернемся же, наконец, к категории «убийства из похоти», к которой мы отнесли Нильсена – некрофила, который убивал не как Кристи, чтобы совершить сексуальный акт с трупом, но как Кюртен, – ради самого процесса убийства, ради самой смерти. Как он утверждает, он хотел продлить удовольствие и восторг, которое испытывал от близости смерти, включая свою собственную. До начала убийств в 1978-м он иногда позволял связывать себя у незнакомцев в квартире.
Я почти ожидал быть задушенным. Я хотел жить, и в то же время я хотел умереть. Вплоть до моего ареста я не переставал жаждать этого блаженства и страха! Я делал это для себя. Из чистого эгоизма… Я поклонялся искусству и практике смерти, снова и снова. Вот так все просто. После я убеждал себя, что виновата моя неопределенная сексуальная ориентация, символизм, почитание «падших». Я «почитал» самого себя… Я ненавидел разложение и расчленение тел. Я не чувствовал садистского удовольствия от убийства. Я убивал их так, как хотел бы быть убитым сам… наслаждаясь окончательностью смерти самой по себе. Но если бы я убил себя, то смог бы испытать это лишь однажды. С другими я мог испытывать это ощущение снова и снова.
Возможно, другие определения этой таинственной девиации могут нам помочь в понимании феномена Нильсена. В своей работе «О кошмаре»[70] Эрнест Джонс разделил некрофилию на два вида:
1) Отчаянное отрицание факта смерти любимого человека, как в случае Периандера, который совокуплялся со своей женой Мелиссой после ее смерти, и царя Ирода, который, по легенде, спал со своей женой еще семь лет после ее кончины. Такого рода деятельность описывается в творчестве де Сада и Бодлера. Это явно не случай Нильсена.
2) «Предельно извращенный любовный инстинкт». Это, как мы уже видели, к Нильсену вполне применимо: он смутно надеялся на слияние с мертвыми и – по крайней мере, временно – чувствовал, что ему удалось этого достигнуть. Но он никогда не доходил до поглощения мертвой плоти, что, по словам Джонса, является самой последней стадией проявления некрофилии и что в подробностях изучал Дж. Пол де Ривер.
Фон Хентиг[71] приводил пять примеров проявления некрофилии:
1) сексуальные контакты с трупом;
2) сексуальное возбуждение от вида трупа;