Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 64)

Здесь как средство выхода из тупика в дело вступает фантазия. Если образ размыт, почему бы не придумать его самому? Придумать такой образ, который может приносить удовлетворение и создавать иллюзию самоуважения. Поскольку фантазия обеспечивает нас столь приятными ощущениями, она вызывает зависимость, поэтому образ приходится постоянно подкреплять и углублять, чтобы стимулировать то самое «дальнейшее развитие», которое сработало бы для здорового человека в реальной жизни. Фантазия о власти в конечном итоге становится фантазией о высшей власти, образ красоты перерастает в образ красоты идеальной. Фантазия о смерти, однако, не может достичь своей конечной цели, не прорвавшись в реальный мир. Легко увидеть опять-таки, как история Нильсена вписывается в эту гипотетическую схему. Его фактическое (не метафорическое) использование зеркала, чтобы создать удовлетворительное восприятие себя, его постоянное упоминание «образов», низкий порог самооценки и явная фрустрация, обусловленная конфликтом между его волей и действиями, – все указывает на то, что он застрял на границе уровня самоуважения в пирамиде Маслоу, неспособный прорваться дальше и отчаянно компенсируя свое поражение.

Из этих теорий (которые пересекаются здесь по нескольким пунктам) следует несколько запутанный вывод: убийство – это акт созидания, средство самореализации. Колин Уилсон много писал о так называемых «изгоях общества» – беспокойной группе, в которую входят как современные убийцы, так и поэты с музыкантами. Изгои, которые становятся убийцами, писал он, «имеют некоторые свойства художников: они знают, что не похожи на других людей, они испытывают определенные желания и трудности, которые отделяют их от остального общества, они обладают смелостью удовлетворять эти желания, несмотря на неодобрение общества. Но в то время как художники выражают свои проблемы при помощи творчества и воображения, изгои-преступники прибегают к насилию»[76].

Стоит отметить, что многие убийцы пытались найти самовыражение в поэзии. Ласнер, Ландрю, Питер Мануэль – все они писали сонеты в ожидании казни. Пол де Ривер в «Сексуальном преступнике» посвящает целую главу «поэтической природе садомазохиста», где использовано множество стихов одного из его пациентов-преступников[77]. И читатель уже знает, как часто Нильсен выплескивал свою энергию в стихи с тех пор, как его арестовали в феврале 1983-го. Он даже недвусмысленно сравнивал убийство с искусством. И в самом деле, существуют доказательства того, что творческие порывы у художников и разрушительные порывы убийц могут происходить из одного источника.

Если это так, то едва ли стоит удивляться, что убийца не выказывает раскаяния за свои действия. Почему он должен сожалеть о том единственном, что позволяет ему иметь нормальную самооценку? Это равносильно для него отрицанию того образа себя, который он тщательно создавал; это что-то вроде психологического самоубийства. Кюртен, Ласнер, Нильсен – никто из них не хотел показывать раскаяние (глагол здесь важен), но мораль внесла свои корректировки, и тогда они начали демонстрировать ужас и раскаяние одновременно. Процесс особенно заметен в случае Нильсена: раскаяние в своих действиях, вместе с ужасом от разрушения или изменения своего самовосприятия, которые обычно приходят с раскаянием, затем – восстановление самовосприятия и отречение от раскаяния. Только один нелогичный путь остается для таких людей – обвинить во всем расплывчатое «общество», чтобы сохранить свое самовосприятие целым и в то же время позволить себе сожалеть о содеянном. Ласнер много говорил о своем гневе на общество – как и Йен Брэйди (убийца из Мурса)[78], Петер Кюртен и Чарльз Мэнсон. Нильсен здесь не уникален.

Для некоторых вялые достижения в области психологии убийства не отменяют старых добрых понятий о добре и зле, но наоборот, только подтверждают их. Когда криминальные психиатры говорят о «расстройстве личности», это можно трактовать так: личность может быть (и бывает обычно) «построена», но что-то ее расстроило. Когда она построена должным образом, то добро (или мир, или равновесие) преобладает в ней, а когда расстроена, то становится инструментом зла (или беспорядка, или «неадекватных шаблонов поведения»). Причиной появления расстройства может стать испытанное в детстве глубокое потрясение, которое впоследствии нарушает эмоциональные механизмы человека и вынуждает шизоидных личностей искать убежища в фантазиях. Некоторые верующие, особенно с шотландской наследственностью, не обеспокоены подобными разговорами, поскольку видят в них древнюю истину, рассказанную новым языком. Расстройство личности для них означает работу дьявола, а человек, запертый в своих фантазиях, – этот тот, кто бросил мир Божий ради жалкого существования в ярком, соблазнительном, дурманящем мире Сатаны. С этой точки зрения психология не убивает религию, только подтверждает духовную составляющую человека, ранее представленную символическим языком мифов, а теперь рассказанную непонятным жаргоном врачей. Психиатрия и религия в головах таких людей тесно переплетены, поскольку обе ищут причины человеческого поведения, и разница между ними лишь в том, что в психиатрии разбираться гораздо сложнее, чем в мифах. Простота, в конце концов, является главной задачей мифа, и когда Мартин Исраэль пишет, что «силы зла правят безумными страстями людей, не познавших искупление»[79], он не столько спорит с психиатрами, сколько сводит роль их познаний к символам. Можно ли понять такого человека, как Нильсен, путем иносказаний?

В своей книге «Ученик философа» Айрис Мердок описывает своего персонажа Джорджа Маккаффри так:

Все люди разные, гораздо более разные и особенные, чем мы можем себе представить, и наше настойчивое желание изобразить человеческую жизнь как драму приводит к тому, что мы навешиваем ярлыки на события, у которых могут быть разные причины и трактовки. Разумеется, человека может «исцелить» (утешить, воодушевить, улучшить, потрясти, вернуть к успешной деятельности, и так далее, и тому подобное) искусственно сформулированная история его жизни, но это уже другой вопрос (такие истории могут предложить нам доктора, священники, учителя, влиятельные друзья и знакомые, их можно придумывать самим или вычитать в литературе). На самом деле мы полны случайностей и подводных камней – гораздо больше, чем принято изображать в искусстве или в вульгарном психоанализе. Язык греха может быть более уместным, чем язык науки, но точно так же предлагает нам «исцеление». Грех гордыни может быть важен, а может не иметь никакого значения в чьей-то жизни. Точно так же и уязвленное самолюбие может быть лишь раздражающей мелочью, а может вылиться в саморазрушение или даже привести к убийству. Вероятно, больше людей убивают себя и других из-за уязвленного самолюбия, чем из зависти, ревности, злобы или мести. В душе Джорджа имелась глубокая (столь глубокая, что ее можно назвать «врожденной») рана, которая становилась только хуже от малейшей неудачи или промедления. Гордыня, самолюбие и ядовитая обида заслоняли ему солнце. Он считал, что весь мир сговорился против него, и полагал себя жертвой космической несправедливости[80].

Фраза «подводные камни» – очень любопытный способ описать бесконечную массу противоречий, которые время от времени всплывают в каждом человеке, и для любого читателя, зашедшего так далеко, ясно, что Нильсен и сам представлял собой сплошную смесь этих противоречий. Понятия зла и греха могут помочь нам вычленить единственный элемент, который делает его злым. Святой Августин считал, что зло – это искажение воли. Определенно, Нильсен являлся наиболее «злым» в те моменты, когда его воля была особенно сильна, позволяя его фантазиям проявляться во внешнем мире. В остальное время его альтруизм брал верх над его желаниями. То, что зло проявлялось в нем лишь эпизодически, указывает на борьбу противоположных сил у него внутри. Отсюда – резкий всплеск физической силы и силы воли: «дьявол» одерживал временную победу в моменты его слабости. Ему требовалось действовать как можно быстрее, поскольку Божья искра могла в любой момент восстановиться и изгнать силы зла. Когда убийца совершает преступление, им словно управляет нечто, что сильнее его самого. Нильсен писал, что иногда его самого удивляла собственная сила, и показания свидетелей (Карла Стоттора, Пола Ноббса) подтверждают такую метафизическую трактовку событий: по их словам, Нильсен был человеком вежливым, приятным, участливым – и до, и после нападения. Сейчас он утверждает, что все это было лишь притворством в погоне за столь необходимым ему азартом, но подобного объяснения недостаточно. Дьявол хитер по природе своей. Если бы судья спросил свидетелей, не показалось ли им, что в момент нападения Нильсен был одержим некой чужеродной силой, они бы не смогли с легкостью сказать «нет». На самом деле они даже говорили на суде напрямую, что в те моменты он казался им не похожим на себя, будто на время становился кем-то другим.

Принципу дуализма, который заключается в том, что наша моральная природа поделена пополам, уже много веков, и мы придерживаемся его даже в ежедневном общении. Манихейство утверждает, что зло – это положительное понятие и касается материи, а добро, такое же положительное понятие, касается души. Святой Августин опровергал учения Манихея, но все же соглашался, что зло – это отдельная сила, которая не зависит от воли человека. «Грешим не мы сами, – писал он. – В нас грешит некая другая сущность (какая именно – этого я не знаю)»[81]. Более пятнадцати столетий спустя один из персонажей Айрис Мердок скажет: «Как может один человек украсть совесть другого? Как это возможно? Могут ли добро и зло поменяться местами?»[82] Тюремные дневники Нильсена тоже наполнены дуализмом и манихейством. «Из нас получаются или хорошие ангелы, или очень плохие демоны». «Человек начинает разваливаться на части, когда не слушает Бога в важные моменты своей жизни… Я игнорировал моих демонов годами, и тогда они вырвались наружу и уничтожили меня целиком». После своего ареста он какое-то время звал себя Моксхайм вместо Нильсена, как будто в надежде, что демоны «Нильсена» были изгнаны, и с горечью говорил: хотя «Нильсен» и мертв, законом не предусмотрено его возвращение к жизни. Он настаивает, что энергия, с которой он погрузился в работу в кадровом агентстве, была столь же искренней, как и другое его «я», которое убивало людей: «абсолютная, принципиальная моральная чистота, доходящая порой до крайности, уравновешивала все тошнотворное зло моего личного мира». Для этого четко очерченного дуалистического взгляда на мир важно знать, что Нильсен считал себя, по сути, высокоморальным человеком. В чем сладость победы для Дьявола, если в человеке изначально нет добра, которое можно извратить? Аморальная душа для него – бесплодная пустошь. Нильсен постоянно повторяет, что его преступлениям нет никаких моральных оправданий, что он все еще связан моральным кодексом: похоже, он представлял собой первосортный материал для сатанинских сил. Согласно такой трактовке, моральный кодекс, который он перенял у своего дедушки Эндрю Уайта, силам зла пришлось разрушать неоднократно, множество раз, «убивая» таким образом Эндрю Уайта снова и снова. Каждая новая смерть в этом деле – лишь временная победа для «демонов».