Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 4)

Позволь пройти через тебя.

Я позволил, но только лишь для того, чтобы снова почувствовать её вкус.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Хулио Торо Сан Мартин

СЕЯТЕЛЬ СО ЗВЁЗД

Julio Toro San Martin — The Seeder from the Stars(2011)

От автора: Читая о шумерах и аккадцах, населявших «колыбель цивилизации», я заинтересовался устройством их миропорядка или ме[1], чьё нарушение, полагаю, означало бы наступление хаоса. Что может быть более лавкрафтовским, чем это? Что может быть более привлекательным для писателя, чем работа над сказанием о Энхедуанне, дочери Саргона Великого и одной из первых поэтесс (если не первой), известной по имени?

Одним из первых прочитанных мной рассказов Лавкрафта был «Иные боги». Свою историю я написал как некоторого рода дополнение к нему, поскольку, по моему мнению, оказывая влияние на творчество других авторов, он во многом напоминает пустоши Кадата, холодные и мрачные. Однако я не стремился к стопроцентной согласованности между текстами, и кроме того, Энхедуанне, любимице земных богов, повезло больше в её истории, чем Барзаю Мудрому в его. Ещё на сюжет повлиял один из рассказов Кларка Эштона Смита, в котором содержится намёк на то, кем или чем на самом деле является Сеятель со звёзд. А может, и нет. Возможно, Сменхкаре и есть тот самый загадочный египетский фараон 18-й династии[2]. А может, и нет. Я занимался сочинительством в облаке агностицизма и ненадёжности. Борхес тоже оказал определённое влияние.

Верховная жрица постоянно общалась с Инанной[3], своей покровительницей.

Мы жили в великом храмовом зиккурате, а из множества слуг и приближённых только я один мог похвастаться тем, что был ближе всех к ней в её отрешённых привязанностях. Моя госпожа являлась эн[4] — жрицей лунного бога Нанна, но Инанна, его дочь, оставалась самым дорогим её сердцу божеством.

Я служил ей на самом высоком месте, ближайшем к звёздам, составляя небесные карты. Я видел сверху славнейший из городов — огромные строения, дома, фруктовые сады и сельскохозяйственные угодья. Меня зовут Сменхкаре.

Моя госпожа всегда говорила странные вещи, чтобы напугать меня, и этого я не понимал. Мне ведомо, что она одержима всем божественным, а я, обыкновенный простолюдин, ничего не смыслил в подобных вещах. Но я гордился дружбой с дочерью великого правителя, служа ей душой и телом в храме города Ура.

Поскольку моя госпожа была членом правящей в Аккаде династии и эн — жрицей, её указы не подлежали обсуждению. Она раздавала множество странных запретов, например: никогда не заглядывать за занавес внутреннего святилища.

Годы текли незаметно в храме Нанна, в ныне далёком городе Ур, и замечательными казались те времена. Великолепен напиток молодости, которым мы наслаждались. Особенно прекрасны были гимны Энхедуанны, моей госпожи. Если я слишком много восхваляю её, то потому, что не могу по-другому, а если мало рассказываю о себе, то потому, что моя персона не так уж и важна.

Ишме прибыл из разорённого города-государства Ка- залла, расположенного к западу от реки Евфрат, на седьмом году пребывания моей госпожи в титуле эн. Без отца и матери, осиротевший на весь мир. Мальчика нашли среди обрушившихся глыб обожжённой глины, облачённого в жалкие лохмотья, поедающего грязь и ползающих жуков. Мне поручили обучить его храмовым обязанностям, но с самого начала он подавал надежды на большее. Разнеслась молва, что однажды Ишме перерастёт храм и уйдёт, чтобы достичь величия. Поскольку я стал для мальчика главным учителем, он начал называть меня «отцом». Я был только рад.

Моя госпожа очень заинтересовалась Ишме. Она посвятила его во многие тайны мудрости, однако о тьмы, обитающей, по слухам, за занавесом святилища Нанна, хранила молчание.

Когда иногда он опрометчиво говорил что-нибудь неподобающее, я ругал его со всей строгостью.

— Может, ты считаешь его нашим сыном, Сменхкаре? — шутила Энхедуанна и смеялась.

О, пусть мне никогда не вменяется в вину, что я, Сменхкаре, когда-либо вынашивал кощунственные мысли по отношению к святейшему Нанну!

Однажды, когда мы втроём шли по пустому коридору тёмного храма, какой-то безумец, вооружённый мечом, напал на мою госпожу. Ишме молниеносно прыгнул вперёд, прикрыв её своим худеньким тельцем. Быстро подоспели служители храма, услышавшие шум борьбы, и скрутили мужчину.

Всю ночь моя госпожа стояла на коленях у ложа Ишме, читая свои прекрасные стихи, чьи строки обладали силой, способной умилостивить богов, изменить их волю или вызвать из преисподней визжащую Эрешкигаль[5]. Но в тот день боги хранили молчание.

Я опустился на колени рядом с Энхедуанной. Я посмотрел в её глаза и впервые — второй раз это будет много лет спустя — увидел, что они наполнились влагой. Я протянул руку и коснулся её плеча, прикрытого жреческим одеянием. Лишь раз я прикоснулся к ней, и она не остановила меня.

— Почему мальчик так поступил? Я вполне могу постоять за себя, — уловил я её шёпот. Мы плакали вместе.

Затем Энхедуанна решительно поднялась на ноги и покинула покои Ишме.

Спустя несколько часов, после того как храмовые лекари сообщили мне, что состояние мальчика стремительно ухудшается, я пошёл искать мою госпожу и нашёл за занавесом. Странными теперь были её песнопения, странными, но прекрасными, исполняемыми на языке, которого я не понимал, и это глубоко меня взволновало. Я дал ей закончить.

Когда она вышла, я заприметил, что в её кулаке зажато нечто. Я не мог разобрать, что именно.

Войдя в покои мальчика, Энхедуанна приказала удалиться всем, кроме меня. Затем вложила принесённое нечто в рану Ишме.

Я услышал, как он кашлянул.

Я посмотрел и узрел, что рана затянулась. Мальчик с недоумением взглянул на нас. Потом он повернулся к Энхедуанне, раскрыл объятия и крепко обнял её.

Вскоре после покушения на жизнь моей госпожи храм охватило великое ожидание. Саргон, её отец, направлялся в Ур. С одной из верхних площадок храма мы с Ишме увлечённо наблюдали, как великий правитель, сопровождаемый сотнями марширующих воинов, вооружённых сверкающим бронзовым оружием и тугими луками, входит в празднично украшенный город. Ближе к вечеру того же дня прибыл крупный отряд наёмников и встал лагерем близ Ура. Мы знали, что тот враждебно настроен по отношению к моей госпоже и её отцу.

Саргон держал совет с дочерью и своими приближёнными в храме, а не во дворце Ура.

— Все города-государства Шумера, — вспоминаю я слова великого правителя, — недовольны тем, что над ними господствует один город. Они хотят вернуть себе автономию. Здесь больше небезопасно.

— Я пела богам, — сказала моя госпожа, бесстрастно заплетая прядь волос, — и буду петь снова. Они всегда довольны моими подношениями.

— Не только боги хранят тебя, дочь, но и острое лезвие моего боевого топора. Когда я отправлюсь на далёкий север, какая великая армия помешает остальным шумерам восстать против нас, как сейчас это делают города Урук и Лагаш? Твоя смерть или смещение с поста верховной жрицы Нанна станет большим ударом по моим амбициям. Пойдём со мной, и будешь в безопасности.

Моя госпожа бесстрашно сверкнула глазами и с улыбкой ответила:

— Инанна, моя покровительница, любит меня так же, как полюбила тебя в ту далёкую пору, когда ты был взят из корзины и поставлен носителем чаши к правителю города Киша. Она помогла тебе свергнуть Ур-Забабу и поныне оказывает поддержку в преумножении величия Аккада. Но она и мне благоволит. Она подарила мне питомца. Благодаря этому зверю я вселю такой страх в сердца изменников, что они будут трястись, словно малые дети, и не посмеют выступить против меня.

— Тогда сделай вот что, — грозно молвил Саргон. — Яви этого зверя сегодня ночью. Но если к завтрашнему утру, — предупредил он, — наши враги всё ещё будут стоять лагерем, я заживо сдеру с них кожу, а затем ты пойдёшь со мной на далёкий север, где уже маршируют великие сонмы моих армий.

Он сразу же ушёл. Мы потеряли дар речи от того, что услышали.

Настал туманный вечер.

В поздних сумерках, пока верховная жрица пела свои гимны во внутреннем святилище, я и Ишме поднялись на самую высокую площадку легендарного храма. Темнота и сильный туман, который в одних местах был очень густым, а в других — более редким, серьёзно ухудшали видимость. Тем не менее, мы всё равно пытались разглядеть хотя бы что-нибудь на земле. С нашего наблюдательного пункта мы едва различали в обозримой дали тусклые огни костров вражеского лагеря. Ишме, который в свои восемь лет едва доставал мне до пояса, держал меня за руку в напряжённом ожидании.

Вдруг начал подниматься ветер, пронизывающе холодный, и в его нарастающем крещендо, пронзающем мрак и туман, мы почувствовали зачатки чего-то огромного, пробуждающегося высоко вверху. Ишме робко указал на небо. Мы услышали грозный рёв и смутно увидели в ночных небесах ширококрылое чёрное существо. Ветер усилился, рёв сделался громче, а на меня накатила неудержимая паническая волна. Ишме испуганно обхватил мои ноги своими ручонками. В полнейшем ужасе я сгрёб мальчика в охапку и метнулся в безопасное чрево храма. Изнутри я слышал, как удаляется неистовый рёв, а после короткого промежутка тишины раздались далёкие мужские крики, полные отчаяния и безумия.