Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 17)

Это заблуждение; разве вы не видите? Боги не вмешиваются! Богам всё равно! Боги просто лицемерят.

Раз за разом они появляются на сцене, насильно кормят нас проклятой ложью, пытаются утешить своим присутствием и завязывают перепутанные нити судеб в красивый бант, которым можно украсить лишь их жалкую аморальность.

Это вызывает у меня отвращение.

Когда Журавль опустил меня на помост, вы подумали, что я один из тех богов? Богов, какими ненадолго стали многие другие актёры?

Я плохо помню то, что последовало за этим: шаг вперёд с широко разведёнными в стороны руками; ритуальное самоубийство нашего хора, жертвующего собой; слова, сказанные в то время, когда кинжалы пронзали сердца.

В памяти мало что сохранилось, но свидетельства повсюду вокруг меня: разрушенные алтари, сожжённые здания, мёртвые жрецы.

Мы заключили сделку с Существом. У него нет имени. Мы не знаем, что это такое.

Мы выпустили хищника посреди стада.

Мы убили ваших богов, сограждане. То Существо управляло моим телом, как возница правит повозкой; то Существо подступило к Дионису в маске, смотрящему спектакль, и вонзило клинок в его шею, чтобы увидеть, как льётся смертная кровь; то Существо было нашими молитвами, обретшими физическую форму, и богоубийцей, рождённым призывом и драмой на святой земле.

Оно не исчезло, то Существо, которое мы пробудили. Я очнулся, как все вы знаете, посреди бойни и почти без памяти, но оно не уснуло снова. Существо освободилось.

Оно не успокоится, пока все земные боги не умрут, а мир не изменится навсегда.

Отныне и вы свободны, даже если слишком одержимы верой, чтобы узреть это.

Смертные… мы вручаем вам бразды правления миром!

Делайте, что хотите.

Перевод: Б. Савицкий, 2023 г.

Марта Хаббард

ДОБРЫЙ ЕПИСКОП ПЛАТИТ ЦЕНУ

Martha Hubbard — The Good Bishop Pays the Price(2011)

От автора: Середина V века оказалась временем мощных и далеко идущих преобразований. Христианство «победило» в битве с язычеством. Римская империя на Западе лежала в руинах, а на Востоке её сменила блистательная метрополия — Константинополь. Вдали от столичных интриг, на восточном берегу Эвксинского моря, епископ Проб и его писарь Тимос исследуют, что значит быть человеком, быть другом и жить жизнью, пронизанной верой… пусть и не санкционированной властями.

Епископ Селестии[20] стоял на верхней площадке своей резиденции и наблюдал за движением громоздких повозок: слоноподобных колёсных гигантов, со скрипом спускающихся в гавань и занимающих места у императорских трирем, ожидающих погрузки.

— Тимос, это последняя. Сколько их всего?

— Тридцать три, мой господин.

— Только-то! Думаешь, этого достаточно?

Тимос поднял брови в том извечном жесте отрицания, которым с рождения владеют все бюрократы. Будучи всего лишь писарем, да ещё и рабом, что он может знать о работе императорского двора? Его хозяином являлся епископ, духовный лидер паствы, обретающейся вблизи храма Святых Мучеников на восточном берегу Эвксинского моря. В обязанности епископа входило «знать», что требуется, чтобы убедить двор Феодосия в том, что притязания на спорную реликвию справедливы, честны и неоспоримо правильны. что треклятую вещицу следует вернуть на прежнее место упокоения в церкви Святителя Николая Чудотворца.

Епископ Проб потёр свой великолепный нос. Затем, поскольку стояла удушающая июльская жара, он приподнял широкополую шляпу и задумчиво почесал потную голову с седеющей копной волос, напоминающей птичье гнездо. Иногда ему казалось, что одна из самых трудных сторон епископского бытия — носить под митрой эту зудящую массу.

— Напомни мне ещё раз. Что мы отправляем?

— Всё?

— Нет, только самое важное.

С протяжным вздохом всех мучеников-писарей Тимос взял в руки первый из ста свитков и призадумался, с чего начать. Ему хотелось, чтобы епископ прочёл их сам, но тот не умел читать. Хотя в юности Проб так и не смог овладеть ни одним языком, кроме родного армянского, его отец, прославленный полководец Марк Проб, усердно используя семейные связи, сумел добиться для своего единственного сына этой синекуры на востоке Анатолии.

— По шесть тюков красного и лазурного фригийского шёлка; сто отрезов пурпурной шерстяной ткани для зимних плащей; десять шитых золотом и серебром алтарных полотен, ради которых пять святых сестёр из монастыря Святой Евлалии потеряли зрение; три шкатулки с шафраном, собранным крошечными пальчиками местных детей младше трёх лет; двадцать обработанных и пригодных для письма шкурок невыношенных весенних ягнят; четыре шкатулки, наполненные горошинами чёрного перца; две шкатулки с корицей; две шкатулки с цельными сушёными лепестками гвоздики и одна — с молотыми; две бочки с копчёной осетровой икрой и три — с солёными карпами…

Пока Тимос перечислял сокровища, приготовленные для того, чтобы побудить императора отдать приказ о незамедлительном возвращении украденной реликвии, Проб погрузился в мечты. Он представлял себе, как изумится настоятель, когда кесарева гвардия, специально прибывшая из Константинополя для этой цели, сопроводит епископа и его паству вверх по склону горы в тот проклятый монастырь. Разбойничье логово не защитит вороватого настоятеля и подлую шайку. То, что объявит цезарь, будет исполнено.

Это не какая-то там пустяковая реликвия: не предполагаемое перо из крыльев архангела Гавриила — таких в округе отыщется сотня, — не один из углей, на которых Валериан зажарил бедного Лаврентия (храни Господь его душу), не склянка с пылью, взбитой при убийстве змея Георгием Каппадокийским. О нет, это подлинный кошель святителя Николая Мирликийского. Сей кошель, наполненный золотыми монетами, в своё время послужил приданым девушке из бедной семьи. Он принадлежал церкви, недавно переименованной в честь святителя. И пусть чёрт заберёт монахов за то, что решились унести одно из самых священных сокровищ епископства без всякого «с-вашего- позволения»… как если бы он, Проб, дал согласие на такое.

Епископ дрейфовал на перине заоблачных грёз. Минувшие недели выдались суматошными и затратными, когда он заказывал и собирал всю эту роскошь для императора. даже если большую часть работы выполнял Тимос. Когда Проб пробудился полчаса спустя, писарь как раз подходил к концу оглашения девяносто девятого свитка, а корабли, направляющиеся в Священный Город Императоров, превратились в крошечные пятнышки на горизонте.

— Ты закончил? Мне только что приснился такой чудесный сон.

— А вы?.. Прежде чем ответите, может быть, мне стоит достать немного золотистого вина, привезённого на прошлой неделе…

— К вину хорошо подойдут оливки. Как ты добр ко мне.

Большую часть времени, вдали от потрясений и интриг Нового Рима, жизнь в Селестии, византийском портовом городе середины V века от рождения Иисуса Христа, была спокойной и упорядоченной. Епископ Проб занял нишу, которая как нельзя лучше соответствовала его талантам и способностям. Не обладая ни сильными политическими, ни страстными религиозными убеждениями, он с искренней добродушной терпимостью относился к бурлящему многообразию культур и народов, считающих Селестию своим домом, чем снискал абсолютную симпатию и поддержку прихожан.

В этом ему помог Тимос, писарь, друг и… э-э-э… раб. Много лет назад отец Проба, прославленный полководец, понимая ограниченность возможностей сына, закабалил, призвав на военную службу, болгарского деревенского мальчишку — фактически схватил его за шиворот — и привёз в Константинополь, чтобы тот стал компаньоном, охранником и помощником неусидчивому отпрыску. Тимос, который к своему же благу оказался слишком умным, с пользой посещал все занятия, на которых Проб спал и видел такие приятные сны.

Однако, по словам остроумцев, перемены постучались в дверь. После нескольких лет регентства своей старшей сестры Пульхерии император Феодосий, теперь в полном величии, утвердил:

«…полное и надлежащее собрание законов, обнародованных со дня провозглашения христианства единственной истинной религией благословенным императором Константином…»

Тимос, желавший уже не в первый и не в тысячный раз — от тяжеловесного слога у него ныли зубы, — чтобы епископ читал самостоятельно, был прерван.

— Чёрт! Зачем ему это понадобилось? — Проб, разочарованный тем, что полученная депеша не содержит ни малейшего подтверждения его притязаний на похищенную реликвию, выразил личное раздражение императорами, повелителями и бюрократией в целом.

— Что предосудительного в стремлении навести порядок в змеином гнезде правил и предписаний, вываливаемых на империю каждым полоумным императором со времён Диоклетиана?

— Осторожно с теми, кого называешь «полоумными», — один из них приходится мне тёзкой.

— Я остаюсь при своём мнении. Но что плохого в том, чтобы попытаться упорядочить хаос?

— Возражаю я не против порядка как такового; именно его навязывание впоследствии вызовет проблемы.

— Какие проблемы?

— Подожди и увидишь. Добром это не кончится.

— Что случилось? Обычно вы не столь пессимистичны.

— Прошлой ночью мне снился дурной сон.

— О…

Сны Проба служили такими же хорошими предвозвестниками знаменательных событий, как орлиный помёт или появление двухголовых мышей на рыночной площади.

— Мне приснилось, что император прислал нам указ, подтверждающий право на кошель святителя Николая. Когда я поднимался в гору к монастырю, то услышал шум, похожий на удары волн, разбивающихся о дамбу. Огромные розовато-охристые валуны катились вниз, грохоча, подпрыгивая и треща. Я поспешил убраться с их пути и спрятался в пещере…