Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 16)
Я побежал за Сатиндрой.
Следы
Люди находились на краю поляны, где пели во мраке, не зажигая костров. Я не видел того, кто играет на цитре, но знал, что он где-то справа, так как именно оттуда доносилась неприятная, режущая слух музыка. Складывалось впечатление, что мелодия и песнопения не имеют ритма. Я пытался разобрать слова, однако по мере приближения всё яснее понимал, что те представляют собой бессмысленную тарабарщину, хотя собравшиеся повторяли их с превеликой убеждённостью.
В тусклом лунном свете мы узрели, что жители деревни в большинстве своём обнажены, хотя на некоторых ещё сохранялись клочья одежды. Люди стояли на коленях, обратив лица к центру поляны. Мне приходилось выглядывать из-за спины Сатиндры, чтобы видеть их — в густом лесу идти можно было только след в след, — но я заприметил, что некоторые в экстазе пустились в пляс под странную музыку. Шум стоял ужасный, и я заткнул уши, чтобы приглушить его. Я чувствовал растерянность и безысходность, будто завеса между здравомыслием и безумием могла быть прорвана этой комбинацией звуков.
От зловония у меня слезились глаза. Пахло тухлым мясом и кислым молоком, фекалиями и кровью. Я боролся с рвотными позывами.
Сатиндра столь резко остановился, что я налетел на него сзади. Я вцепился в его одежду, пытаясь заставить немного подвинуться, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим на поляне, но он застыл на месте. Привстав на цыпочки и ухватившись за его плечо, я смог взглянуть на людей, танцующих в лунном свете. На мгновение я с ужасающей ясностью увидел разбросанные по земле искривлённые тела, конечности которых приняли самые неестественные положения. Среди них были и крошечные ножки младенцев, и скрюченные артритом руки стариков. Нагие танцоры с выпученными глазами и перекошенными ртами двигались вокруг и прямо по неподвижным фигурам, казалось, не замечая этого.
Помимо деревенских плясунов присутствовало нечто, которому они поклонялись. Оно было столь высокого роста, что заслоняло не только огромные деревья, но и звёзды над ними, и я прищурился, пытаясь разглядеть его черты. Это длинная журавлиная шея или же руки? Это деформированная голова или же сгорбленная спина? Существо, как и статуэтки из придорожных алтарей, не воспринималось зрением полностью, оно будто бы колебалось в пространстве без малейшего движения.
Внезапно Сатиндра повернулся и обнял меня, прижимая к себе. Он вдавил мою голову в своё плечо. Он что-то бормотал, но не отпускал. Сначала я не сопротивлялся, полагая, что это следствие сильнейшего испуга, однако вскоре у меня перехватило дыхание. Я не мог вздохнуть и начал вырываться. Сатиндра, будучи гораздо сильнее меня, легко одержал победу, и пока я боролся, он тихо напевал мне на ухо:
— Не смотри, младший брат. Не смотри на это!
Через некоторое время я очнулся в деревне. Сатиндра сидел рядом, охраняя меня на случай, если одержимые местные жители решат вернуться, а его широко раскрытые глаза не мигали, вглядываясь в темноту. Когда я спрашивал, как долго пребывал без сознания, должны ли мы возвратиться в монастырь, хватит ли у нас еды, он лишь повторял свой мрачный напев:
— Не смотри, младший брат. Не смотри на это!
Такими были единственные слова Сатиндры, произносимые им на протяжении всего обратного пути до монастыря в Гандхаре. Поход оказался унылым. Сатиндра из благочестивого монаха превратился в печального безумца, который то кричал незнакомцам что-то невразумительное, то безудержно рыдал часами напролёт. Погода испортилась, и пришлось тащиться по икры в грязи. Мы оба исхудали до крайности, кости выпирали под кожей, но другие путешественники сторонились нас, поскольку Сатиндра всё ещё стонал свою тревожную мантру. Мы выживали только благодаря воле и редким пожертвованиям тех истинно щедрых последователей Амитабхи, которые не забывали о своём долге, даже если монахи, нуждающиеся в подаянии, грязные и сумасшедшие.
На порог монастыря ступили лишь бледные тени наших прежних «я». Разумеется, Гуру не сумел вытянуть из Сатиндры ничего толкового, поэтому обратился ко мне, желая знать о том, какая беда приключилась с нами в жутких дебрях империи Хань. Я не смог подобрать нужные слова для ответа.
Теперь, зная, что скоро меня ждёт смерть, я, наконец, могу написать о произошедших событиях, хотя они кажутся мне спустя столько лет всего лишь дурным сном. Однако есть некоторые фрагменты истории, которые я не вправе раскрывать и унесу их с собой на погребальный костёр. Именно они погубили бедного брата Сатиндру, скончавшегося через пару дней после нашего прибытия в Гандхару и до последнего бормотавшего свою проклятую фразу. Он оставил меня одного нести бремя пережитого кошмара, и я вот-вот освобожусь от него, ибо верю, что после кончины перестану еженощно, едва смыкая веки, видеть Нефритового Журавля, затмевающего своей необъятностью звёзды, и слышать пение одержимых прислужников, танцующих нагими у его ног. Было время, когда я стремился найти покой просветления, но ныне ищу лишь тишину смерти, где эти ужасы канут в небытие.
Натаниэль Кац
DEUS EX MACHINA
Любая религия, независимо от того, насколько она якобы благотворна, имеет в своей основе запрет. Неужели вы считали поклонение Дионису исключением? Вы столь наивны, братья? Каждый из нашего тайного общества являлся изгоем Диониса. Мы были не нужны вашим богам, но отказались оставаться игрушками, послушно отброшенными в сторону по прихоти хозяев.
Не утруждайте себя определением индивидуальной меры вины. Каждый из нас внёс посильный вклад. Мы все читали и критиковали сценарий; мы все помогали с ритуалами и заклинаниями. Мы все распространяли оккультные тексты, к которым так неодобрительно относятся ваши ревнивые боги. Мы стали ролями, инструментами, но не более того. Драматург написал нашу пьесу, написал то, что стало вашей Трагедией. Торговец финансировал нас…
Я? Хотите знать, кто
Мы должны были выступать в финале праздника, устроенного в честь треклятого Диониса, и хорошо понимали ожидания публики. Видите ли, мы являлись не только богохульниками, но и талантливыми людьми сцены, сидящими в этом театре под открытым небом и оценивающими игру других, пока толпа шептала наши имена. Мы созерцали сатиров, вышагивающих по помосту. Наблюдали за тем, как ваши боги, противостоять которым мы поклялись, опускаются на сцену, словно на равнину смертных, при помощи великой закулисной машины, прозванной «Журавлём».
Глаза богов были ужасны. Смотреть в них и замышлять такие вещи.
Но мы выстояли. Мы смотрели в их глиняные лица и не отводили взглядов.
Мятежница не присутствовала, и вы её не найдёте. Она выскользнула из цепких пальцев Диониса, так на что же вы надеетесь, смертные? Раньше она была одной из менад, последовательниц Диониса, членом самого почитаемого круга священного культа.
Или вы думаете, что эти менады, спутницы Диониса, многого желают? Они
Но хватит о Мятежнице. Она помогла нам, а затем ушла, и это всё, что вы о ней узнаете. Пытайте меня, если угодно. Мучайте всех нас. Мы не скажем больше ни слова о ней, так как сами ничего не ведаем.
Спектакль, который мы поставили, стал венцом освобождения. Вы наклонялись вперёд, чтобы лучше видеть; вы восторженно следили за происходящим на сцене. Наши диалоги формировали вашу реальность. Сойдя со своих священных путей, вы погрузились в нашу драму.
Знаете ли вы, сограждане, что я ненавижу в обычаях драматургии? Я терпеть не могу концовки пьес. Нам удалось превратить
Я плакал над творениями Еврипида. Неизменно, когда его пьесы подходили к концу, он лишал нас решимости. Он отворачивался от созданных им же героев и вместо того, чтобы искать человеческие способы решения проблем, обращался к божественному вмешательству.