Брайан Фейган – Что мы делаем в постели: Горизонтальная история человечества (страница 22)
Опубликованная британским правительством в интернете фотография мертвой Виктории на ее кровати описывается как «довольно шокирующая». Мертвая королева лежит с закрытыми глазами на кровати, обтянутой белой тканью и украшенной цветами, над ее головой висят портреты ее мужа. Фотография и связанная с ней отретушированная посмертная картина, если смотреть на них глазами современного человека, производят отталкивающее впечатление. Однако во времена Виктории ни ее посмертная фотография, ни портрет вовсе не считались шокирующими. В Европе долгие годы было модно заказывать картину, изображающую семью, собравшуюся вокруг смертного одра. Такие постановочные съемки у гроба сегодня считаются чем-то почти болезненно извращенным. Последние художественные западные фотографии на смертном одре – это, вероятно, изображения Кэнди Дарлинг, актрисы-транссексуалки и «суперзвезды Энди Уорхола», которая умерла от лимфомы в 1974 году. На фото она лежит на кровати с белым покрывалом в окружении цветов, с безупречным макияжем под Мэрилин Монро и соблазнительно заломленными юными руками. Это остается амбивалентным образом и, возможно, тем более противоречивым по мере того, как мы все дальше уходим от Викторианской эпохи.
Королева Виктория доходила до крайностей даже по меркам своего времени: после смерти Альберта она носила черную одежду в знак траура не один год, как было принято, а сорок. Она навсегда сохранила его спальню нетронутой: стакан, из которого он сделал последний глоток, остался на прикроватном столике, его промокательная бумага и перо так и лежали открытыми с момента последней записи. Королева приказала ежедневно доставлять свежие цветы в его комнату. И это не было расценено как пугающее или неуравновешенное поведение: люди одобряли ее преданность.
Однако регулярное общение с умершими – будь то Виктория, ритуально обновляющая цветы у постели Альберта, или сын в доколониальной Западной Африке, предлагающий своему покойному отцу первый кусок еды, – бросает нам некий вызов. Такое поведение кажется нам распущенностью, чем-то неприятным, а иногда совершенно отталкивающим, например, когда мы говорим об этнической группе тораджи в современной Индонезии. Они практикуют традиционный анимизм с некоторой примесью ислама и христианства. Их семьи до предела сдвигают границы наших современных западных табу в отношении смерти: они держат своих умерших родственников в доме, иногда в течение многих лет, пока не смогут позволить себе достаточно пышные похороны. Медленно высыхающий труп кладут в открытый гроб на кровать в гостиной и ухаживают за ним, как за больным, а не за умершим, каждый день подавая ему еду, сигареты и кофе. После погребения тело по-прежнему не оставляют в покое, а выкапывают каждые три года для специальной церемонии, в ходе которой труп омывают и переодевают. Для тораджи такое поведение представляется нормальным и утешительным{98}.
Тем не менее на Западе многие из нас никогда не видели мертвого тела, и даже мысль о нем вызывает отвращение. В клипе 2016 года на последнюю песню Дэвида Боуи "Lazarus" видно, как умирающий на больничной койке певец тянется к камере. Видео признали чудовищно безвкусным, и, возможно, поэтому режиссер впоследствии утверждал, что видео «не имело никакого отношения к его болезни», и подчеркивал, что болезнь была признана смертельной только после того, как видео было снято. Смертное ложе теперь обычно появляется только в художественной литературе.
В некоторых из лучших и худших фильмов ужасов есть кадры, связанные с последними минутами персонажей. Учитывая, что смертное ложе стало табу в приличном обществе, такие фильмы неизменно получают рейтинг Х[37], считаются примитивными, маргинальными или теми и другими, вместе взятыми. Между тем ассортимент фильмов, в которых смертное ложе играет заметную роль, огромен: от «Экзорциста» (1973), названного «самым страшным хоррором всех времен» (где в наиболее пугающих сценах показана рвота одержимой дьяволом девочки с вращающейся, как у совы, головой на пляшущей кровати), до фильмов о собственно кроватях-убийцах. Среди последних – малобюджетный фильм «На смертном одре: Постель-людоед» (Death Bed: The Bed That Eats, 1977), в котором демон создает кровать, чтобы изнасиловать любимую женщину. Кроме того – фильм, рассказывающий о монстре-убийце «Под кроватью» (Under the Bed, 2012), который стал таким андеграундным хитом, что за ним последовали «Под кроватью – 2 и 3». «Крепкий сон» (Sleep Tight, 2011) и «Смертное ложе» (Death Bed, 2002) также апеллируют к нашему страху смерти, сна и кроватей.
Как же мы себя пугаем! Мы далеко продвинулись в нашей борьбе со смертью. Больничная койка с ее дезинфицированными простынями и изолирующими занавесками – место, где спасают жизни. Но это также и место, где 50 % из нас умрут, хотя многие, конечно, предпочли бы сделать это где-нибудь еще. Возможно, было бы полезно вернуть традицию собираться вокруг смертного одра для последнего прощания и взаимного прощения. Тогда давайте положим мертвое тело на кровать, чтобы все могли его увидеть и принять происходящее, а также услышать призывающий к единению перед лицом смерти барабанный бой. Соберемся для погребальной трапезы, чтобы бить себя в грудь и получать поддержку друзей. Ведь люди прежде всего существа коллективные.
Глава 6
Незнакомцы в постели
Принц Людвиг из Ангальт-Кётена, княжества в Центральной Германии, был ничем не примечательным путешественником по Англии. Единственным его отличием было то, что он вел свой дневник в стихах, а эти стихи отвратительны. В 1596 году он поселился на постоялом дворе «Белый олень» в небольшом городке Уэр в Хартфордшире, к северу от Лондона. Уэр был главной остановкой для средневековых паломников и путешественников, и местные гостиницы яростно конкурировали между собой. Чтобы привлечь любителей путевых приключений, владельцам одной из них, вероятно «Белого оленя», пришла в голову блестящая идея заказать массивную постель с балдахином под названием «Большая кровать», которая вмещала, согласно рекламе, двенадцать путешественников. Принц Людвиг восхитился размерами огромного ложа и стал первым посетителем, который написал о том, что это место ночевки вскоре стало очень популярным: «Четыре пары могут возлечь здесь комфортно – рядом, не касаясь друг друга»{99}.
Большая кровать из Уэра в коллекции Музея Виктории и Альберта в Лондоне[38]
Большая кровать из Уэра, спроектированная приблизительно в 1590 году нидерландским архитектором, художником, инженером и ландшафтным дизайнером Гансом Вредеманом де Врисом, была примерно в два раза больше современной двуспальной кровати – более 3 метров в длину и в ширину, 2,5 метра в высоту и весом около 640 килограммов. Местные мастера изготовили и собрали ее из сорока дубовых частей, огромные стойки для балдахина были сделаны из нескольких склеенных между собой кусков древесины. Резчики по дереву покрыли поверхности кровати замысловатым орнаментом и изображениями персонажей европейского Ренессанса, в изголовье находились инкрустированные панели. Изначально дерево было ярко раскрашено, но со временем краска существенно стерлась. Как только кровать установили, она сразу же стала популярной среди посетителей – как просто любопытствующих, так и тех, кого один писатель очаровательно назвал «совокупляющимися». Некоторые постояльцы, отдыхая на легендарной кровати, вырезали на ней свои инициалы или оставляли оттиски печатей на стойках балдахина.
Царь-кровать из Уэра приобрела такую славу, что неоднократно упоминалась в английской литературе. Уильям Шекспир в пьесе «Двенадцатая ночь, или Что угодно» (1602) использовал образ кровати в качестве метафоры огромного предмета. В пьесе сэр Тоби Белч поручает сэру Эндрю Эгьючику составить вызов на дуэль Цезарио, слуги герцога Орсино, но письмо должно быть полно измышлений: «Навороти столько несуразиц, сколько уместится на листе бумаги шириной в уэрскую кровать в Англии»{100}. Три года спустя младшие современники Шекспира заканчивают залихватскую комедию «Нортвард Хо!» (Northward Ho) словами: «Пойдем, мы вызовем наших жен на бой в большой постели в Уэре». Бен Джонсон упоминал кровать в пьесе 1609 года «Эписин, или Молчаливая женщина». А столетие спустя Джордж Фаркер в комедии «Офицер-вербовщик» (1706) упоминает кровать, бывшую «раза в полтора больше знаменитой кровати в Уэре». Литераторы вспоминают об этом уникальном спальном месте и в наше время, как, например, Эндрю Моушн в стихотворении «Британские галереи» (The British Galleries, 2001), в котором Большая кровать «стряхивает спящих, как осенние листья»{101}.
Некоторые из посетителей явно наведывались сюда шутки ради.