Брайан Фейган – Что мы делаем в постели: Горизонтальная история человечества (страница 21)

Европейские евреи XVI–XVII веков считали мицвой (персональным добрым делом или религиозным долгом) собраться вокруг смертного ложа. Община делала все возможное, чтобы никто не умирал в одиночестве. В идеале умирающий должен был исповедаться перед десятью евреями, прочитав серию молитв, а затем дать благословение своим близким и молиться за них. В талмудическом отрывке Бог говорит: «Я поместил свой образ среди вас, и за ваши грехи я перевернул его; теперь переверните ваши постели»{92}. Следуя этим указаниям, скорбящие евреи традиционно переворачивали свои ложа и лежали, сидели и принимали пищу на полу в течение семи дней траура – шива.

Европейцы XVII века описывали подобные сцены поддержки в африканских колониях Золотого Берега. Хотя европейцы не сближались с жителями Западной Африки настолько, чтобы оказаться непосредственными очевидцами всех погребальных ритуалов, они рассказывали о больших собраниях людей там, где кто-то умирал, насмешливо припоминали, что жрец обращался к мертвому, спрашивая его, как он умер и не виновен ли кто-нибудь в его смерти. На самом деле вопросы подобного рода посещают почти каждого из нас, поэтому, возможно, такие ритуалы были полезны для психического здоровья родственников. Старший сын обычно хоронил отца под его кроватью или рядом с ней. Каждое утро он по традиции предлагал отцу первому отведать всего, что сам ел или пил. Английские колонизаторы покончили с этой практикой, объявив ее варварской.

Последние слова

Присутствовавшие у смертного одра часто склонялись к умирающим, желая услышать их последние слова. Пытается ли человек подвести итог всему, что сделано, раскрыть смысл прожитой жизни в последнем, самом значимом высказывании? Станут ли его слова чем-то вроде божественного откровения остающимся – о будущем мире? «Берти»[35], – прохрипела королева Виктория. «Как мне все это надоело!» – сказал Черчилль. «Я – спать, – рявкнул Сталин, прежде чем отослать охрану. – Вы мне сегодня больше не понадобитесь. Идите спать». Трудно быть глубокомысленным или, возможно, трудно заботиться о том, чтобы быть глубокомысленным, стоя на пороге смерти.

Западные люди всегда проявляли особый интерес к последним словам умирающих – тенденция, которая берет свое начало еще с эффектной кончины Сократа, который по приговору суда в 399 году до н. э. должен был выпить смертельную чашу ядовитой цикуты. Он был признан виновным в том, что не почитал отеческих богов и тлетворно влиял на афинскую молодежь. Его юный ученик Платон описал весь ход событий, кульминацией которых стало то, что Сократ выпил яд, лег (предположительно на кровать), накрыл себя простыней и позволил яду медленно распространиться по всему телу. В последний момент он, по-видимому, снял покрывало с лица, чтобы напомнить другу – свидетелю его смерти: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте…»{93}

Какое разочарование, можем подумать мы. Но его друзья были поражены: Сократ сохранял свою добродетельность до конца. Для римлян смерть Сократа стала эталонной кончиной – так возникла традиция уделять особое внимание последним словам человека. Римский философ Сенека решил покончить с собой так же, как и Сократ, и позаботился о том, чтобы его секретарь оказался рядом для записи его последних слов. «Поскольку мне запрещено, – сказал он, согласно Тациту, – возблагодарить вас по заслугам, я оставляю вам мое единственное, однако лучшее достояние – образ жизни своей. Если будете помнить об этом, ваша преданная дружба будет вознаграждена как высшая добродетель»{94}. Другие утверждают, что ему удалось совершить одно возлияние в честь Юпитера Освободителя. И это представляется более правдоподобным, поскольку, судя по рассказу Тацита, самоубийство Сенеки было многоступенчатым, кровавым и длительным. Смерть от цикуты (болиголова) обычно вызывает жестокие конвульсии, судороги и рвоту. Куда спокойней смерть через распятие, которая даже во времена греков была довольно обычным способом расправы с осужденными.

Учитывая симптомы отравления болиголовом, вполне вероятно, что последние слова Сократа, как и его поведение, не более чем позднейшая выдумка. Возможно, как и все блистательные последние слова. Первый император Октавиан Август якобы сказал: «Я принял Рим глиняным, а оставляю его мраморным», хотя его жена Ливия (столь же недостоверно) утверждала, что на самом деле он процитировал несколько подходящих к случаю строк из греческой пьесы. Елизавете I приписывают слова: «Все, чем владею, – за мгновение жизни!» Как предсмертные слова Оскара Уайльда, умиравшего в нищете парижских меблированных комнат, любят цитировать фразу: «Или я, или эти мерзкие обои в цветочек». На самом деле он сказал это за несколько недель до своей смерти.

Мертвый вам не ответит и ничего не оспорит, потому так легко додумать и приписать ему любые посмертные слова. Иезуиты и другие миссионеры в Северной Америке любили пересказывать предсмертные речи местных индейцев, используя их для пропаганды христианства. В их рассказах типичная сцена на смертном одре обычно начиналась с осознания того, что конец близок. Если индеец уже был новообращенным христианином, он молился о здравии друзей и семьи, о милосердии или о дальнейших успехах миссионеров в обращении нехристианских индейцев. С последним вздохом они обычно изрекали нечто подобающее случаю, например: «Иисус, прими меня!» – и устремляли жаждущие взоры к небесам.

Иногда человек, стоящий на краю могилы, но в здравом уме и трезвой памяти, действительно может сказать что-то замечательное, как, например, Джордж Энгель, прокричавший в 1887 году с эшафота: «Слава анархии! Это – самый счастливый момент в моей жизни». Записанные «последние слова» могут послужить пищей для размышления. Твиты и посты в разных социальных сетях в этом смысле – фавориты наших дней. Леонард Нимой, сыгравший Спока в «Звездном пути», написал в своем последнем твите: «Жизнь подобна цветущему саду. Когда случаются прекрасные моменты, их нельзя сохранить, кроме как в своей памяти. Живите долго и процветайте»{95}. Последний твит, однако, может таить неожиданности, как в случае с Ривой Стинкамп, которая написала: «Какой сюрприз ты приготовил для своей возлюбленной на завтра???» – с хештегами #таквзволнована и #деньсвятоговалентина{96}. Она не знала, что ее возлюбленный, олимпийский спринтер Оскар Писториус, собирается ее застрелить.

Ваше смертное ложе

Томас Гарди в романе «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» писал: «Она подумала о том, что есть еще одна дата, которая имеет для нее большее значение, чем все другие: день ее смерти, когда исчезнет все ее очарование, день, который лукаво притаился, невидимый среди других дней года, ничем себя не выдающий, когда она ежегодно с ним сталкивалась, но тем не менее неизбежный»{97}. Срок нашей земной жизни, согласно Библии, ограничен 70 годами[36]. В одном из текстов, найденных при раскопках в сирийском городе Эмар, говорится, что боги выделили человеку максимальную продолжительность жизни в 120 лет, встреча с четвертым поколением своих потомков названа наивысшим благословением для 90-летнего, а 100 лет считаются крайней старостью.

Мы знаем, что умрем. По мнению греческого философа Эпикура, именно сознание собственной смертности – один из главных залогов счастья. Он призывал своих последователей воспринимать смерть как неизбежную данность и наслаждаться жизнью. И отмечал, что нет ничего страшного ни в смерти, ибо «когда смерть наступает, нас уже нет», ни в Боге. Но многие ли прислушиваются к его советам? Сейчас мы склонны либо бороться со смертью, либо не замечать ее. Наше отношение к смертному одру говорит само за себя. То, что некогда было социальным пространством, теперь скрыто за больничными занавесками или вообще выведено из поля зрения. Многие из нас скорее перейдут на другую сторону улицы, чем заговорят с осиротевшим человеком, то ли потому, что мы не знаем, как обходиться со смертью, то ли потому, что хотим вовсе ее отрицать.

В Северной Америке даже существует движение: его сторонники верят, что если мы будем достаточно позитивно мыслить, то сможем жить вечно. Компания Alcor в Аризоне предлагает крионическую консервацию – возможность заморозить свое тело после смерти, чтобы вас можно было оживить, когда технологии будущего сделают это осуществимым. Мы не допускаем и мысли о смерти, боремся за то, чтобы продлить жизнь тем, в ком она едва теплится и кому давно уже не в радость. В конце 2010-х годов в Соединенном Королевстве прошли три громкие кампании, когда вопреки советам врачей родители боролись за сохранение жизни младенцев в терминальном состоянии, находящихся в коме. Каждая из этих попыток вызывала массовую общественную поддержку; в одном случае Дональд Трамп даже обратился с петицией к папе римскому.

Заглядывая в далекое прошлое, мы понимаем, как сильно все изменилось. В Европе и Северной Америке XIX века потеря по крайней мере одного ребенка представлялась довольно обычным явлением и, как мы видели, у женщины был один шанс из семи умереть самой в детородный период. Это, конечно, не всегда облегчало отношение к смерти. Вспомним сорокалетний траур королевы Виктории по ее любимому принцу Альберту и месопотамскую веру в то, что мертворожденный младенец будет вечно наслаждаться игрой на небесах, – идея, явно предназначенная для того, чтобы утешить убитых горем родителей. Смерть была вездесущей и публичной. Ее следовало учитывать, если и не принимать, а боль, которую она доставляла, разделять с другими. Люди собирались вокруг смертного одра, поскольку смерть была неотъемлемой частью жизни.