Братья Бри – Слёзы Шороша (страница 118)

– Да.

– Голова не кружится?

– Нет.

Эстеан усмехнулась.

– Понимаю, тебе хочется побыть одному. А я думала, мы с тобой на лодке покатаемся. Скоро на озере много народу соберётся.

Дэниел не знал, как выйти из затруднительного положения. Он вовсе не хотел кататься на лодке и быть среди людей… и быть с Эстеан.

– Эстеан, Палерард на твоём языке означает Голубой город или, может быть, Огненноголовый город? – спросил он, чтобы словами прикрыть свой молчаливый отказ.

– Доведу тебя до дворца и оставлю одного, – скупым голосом ответила она, вместо того чтобы по обыкновению (когда для этого случался повод) рассмеяться.

– Не обижайся.

Теперь уже Эстеан, чтобы справиться с обидой, которая проскользнула по её глазам и губам, стала рассказывать:

– Много сотен лет назад Палерарда не было. Солнечную сторону Фаэтра населяли два народа, паруанцы и олеардцы. Они жили в вечной вражде меж собою и споры решали войной. Но однажды на Фаэтр обрушилась ещё одна беда, порождённая не жаждой и не волей человека: к нам пришёл тот, кого вы называете Шорошом. Он разрушил все селения обоих народов, и мало кто из людей уцелел. Правителей паруанцев и олеардцев забрал Шорош. И в это страшное время давний предок Фелтраура Далтруан, который тоже врачевал недуги, первым отказался делить людей на паруанцев и олеардцев. Он помогал всем, искалеченным Шорошом и войной. Он понимал, что люди на Фаэтре могут исчезнуть. Однажды он собрал оставшихся в живых паруанцев и олеардцев и предложил им объединиться и построить город, который бы вобрал в себя названия тех и других, – Палерард. Не нашлось ни одного человека, который посмел бы перечить ему, потому что все были благодарны ему и верили ему. Далтруан стал первым Правителем Палерарда… Но это не тот Палерард, что перед твоими глазами. Тот начали строить в другом месте. Но судьба распорядилась по-своему.

– Интересно.

– Правда?

– Да, Эстеан.

– Однажды два мальчика осмелились нарушить запрет и ступили в расщелину, через которую, как считали, на Фаэтр пришёл Шорош. Они долго не возвращались, и их друзья, знавшие об этом, вынуждены были рассказать всё взрослым. Отцы тех двух мальчиков вошли в расщелину и оказались в лесу Садорн. Через какое-то время все четверо вернулись в Палерард. Так был открыт Путь. Он принёс нашему народу благо: наших друзей дорлифян, дорлифское время, коз, грибы, ягоды, орехи, травы. В один из тех далёких дней палерардцы решили построить дворец Правителя напротив входа на Путь. И подле дворца поднялся новый город, нынешний Палерард… Что смотришь? Всё, мы пришли.

– Прости меня, Эстеан. Ты догадалась: мне и вправду хочется побыть одному. Но знай: мне с тобой хорошо. Это – правда.

– Я уже не обижаюсь, Дэнэд. И, кажется, знаю, где ты хочешь уединиться. Помнишь дорогу?

– Помню, Эстеан. Благодарю тебя.

…Дэниел закрыл за собой дверь, оставив по ту её сторону всё, что было не нужно ему теперь, оставив по ту её сторону всех, кто мешал его одиночеству, – всех. Комната камней затаила дыхание.

– Я пришёл. Я вновь в своей хижине. Я дома. Ведь может сбившийся с пути странник остановиться наконец, почувствовав, что он пришёл, и войти в хижину среди камней, которая ждала его?.. И она станет его домом. Вы не рассердитесь, если ваш дом я буду считать и своим домом?.. Вы не сердитесь… Властители Фаэтра, я знаю и вы знаете, что я не такой как вы. Прошу вас: избавьте меня от всего того, что отличает меня от вас.

Дэниел, не торопя время, зажёг все шесть светильников и остановился у стола, покрытого красной скатертью. И стал смотреть… Он смотрел то на все камни сразу, чтобы охватить и почувствовать их Мир в целом, то на отдельную вязь, сплетённую (вольно или невольно?) несколькими камнями, то на один единственный камень. Это зависело не от самого Дэниела, но от желания камней, которые звали его в тот или другой миг. Он прикасался к тому или другому камню, и выражение его лица менялось: с одним выходила лёгкая, радостная встреча (как глоток родниковой воды, когда глотнёшь и скажешь: «О, как хорошо!», ещё глотнёшь и побежишь дальше), другой нужно было просто слушать и пытаться понять, третий так и не открывал своей души, и тогда Дэниел говорил, отнимая от него руку: «Прости, давай отложим разговор».

Он любовался камнями долго-долго. Он и не думал о том, что это должно когда-нибудь закончиться. Он будто погрузился в радужный сон… в который не проникла память о Суфусе и Сэфэси, о Мэтью и Семимесе, о Савасарде и Гройорге, о Лэоэли и Эстеан, о Слезе и Слове… в который не проникла страсть что-то совершать… в который не проник вопрос «зачем всё?»… в который не проникли страхи и боль. Дэниел просто жил этой новой жизнью, и в ней не было ничего такого, что заставило бы его подумать о другой. В ней не было ничего такого, что заставило бы его оглянуться назад или обеспокоиться будущим. В ней не было ни прошлого, ни будущего.

В середине пересудов Эстеан вошла в комнату камней, чтобы пригласить Дэниела на ужин. Он лежал около красного стола. Сердце её вдруг нарушило тишину, застывшую над камнями, и заставило тревожное слово выпрыгнуть из груди:

– Дэн!.. Дэн, что с тобой?!

Он не откликнулся. Эстеан склонилась над ним и коснулась его руки. Лицо его было покойно, рука тепла.

– Дэн, – тихо позвала она ещё раз… – Ладно, спи.

Придя в столовую, она попросила Эфриарда сходить к Фелтрауру – что посоветует он? Вскоре брат вернулся, принеся с собой светлое слово:

– Дэнэд выздоравливает. Если его душа, побывав на грани, выбрала камни, пусть они исцелят его, а не слова людей, снадобья врачевателей и пища.

Утром пришла Лэоэли. Узнав о том, что Дэниел не покидает комнаты камней, что он не ужинал и не завтракал, она перепугалась. Страх её не развеяли ни уговоры Эстеан, которая ни на шаг не отходила от неё, ни слова Фелтраура, с которым она повидалась сама. Он сказал ей так:

– Дэнэд покинет камни и вернётся на путь, назначенный ему судьбой, когда один из них выберет его и поможет отделить ложь от правды.

Она не стала перечить хозяевам и не потревожила Дэниела. Она просто ушла… убежала из Палерарда, не простившись ни с кем и унеся с собой нелепую мысль о том, что Дэн… пленник. Эта нелепая мысль заставила её обливаться слезами всю дорогу до Дорлифа.

Дэниел же, пробудившись ото сна, ничему не удивился. Он поприветствовал камни и снова отдал себя в их власть. Так прошёл ещё один день… и ещё одна ночь…

Дэниел открыл глаза. Он полулежал в кресле. Было раннее утро: небо уже окрасило прозрачную крышу из безмерника в неровные, волнами, оттенки фиолетового. Света ещё недоставало, но Дэниел узнал эту комнату – гостиную в доме Фэрирэфа. «Где Лэоэли?» – подумал он и прислушался: из столовой доносились голоса Лэоэли и Раблбари.

– Лэоэли! – позвал Дэниел. – Не слышит. Сама скоро придёт.

Он поднялся с кресла и подошёл к камину: ему захотелось ещё раз взглянуть на рисунки, с которых началась жизнь дорлифских часов.

– Так ничего не разгляжу.

С каминной полки он взял коробочку вспышек и зажёг две свечи по обе стороны от рисунков – часовые ферлинги вперили в него свой суровый огненный взор.

– Не очень-то вы дружелюбны ко мне. Я просто посмотрю – нечего супиться.

Сделав шаг назад, он принялся рассматривать один за другим рисунки, исполненные Фэрирэфом. Через несколько мгновений странное чувство охватило его.

– Почему я узнаю вас?.. что-то в каждом из вас?.. Вы дразните мою память. Но что… что я узнаю в вас? – спрашивал он рисунки и себя.

Он припомнил, как в прошлый раз ему померещилось, будто узор, которым Фэрирэф украсил рисунки, ожил… Из столовой снова донеслись голоса. «Сейчас позовут на чай с ватрушками, и я опять не досмотрю и не вспомню».

Дверь открылась – из столовой в гостиную вошла… (он узнал её) смотрительница зала из галереи Эйфмана. Она повернула голову к нему.

– Доброе утро. Я хотел бы спросить, – сказал Дэниел и, услышав себя, поразился: он произнёс эти слова на другом языке… не на языке Дорлифа… а на том, на котором говорил прежде.

Смотрительница молча приблизилась к нему.

– В этих рисунках есть нечто неуловимое, что будоражит меня, но я не могу понять, что именно.

– Имя, – сказала она и ушла.

– Имя? Имя я и так знаю, – Дэниел пожал плечами и вернулся к рисункам. – Надо просто смотреть на них… как я смотрел на камни… Где тут имя?.. К чему бы ему здесь быть?..

Узор на одном из листов, заключённых в серебристые рамки, не замедлил с ответом. Он вновь, как и в первый раз, ожил и зашевелился. Он словно показывал, как Фэрирэф вырисовывал его: как вёл линию, как закручивал её, как переплетал её с другой… Вдруг Дэниел, в ужасе, отпрянул от камина.

– Эф, тэ, – прошептал он, когда немного опомнился, – Ф. Т. Это не Фэрирэф!.. не Фэрирэф! Это буквы языка, на котором Фэрирэф никогда не говорил. Это Феликс Торнтон! Ф. Т. Это его инициалы спрятаны в узоре. Это он спрятал их… чтобы сказать, что в Дорлиф придёт его время… Торнтон создал дорлифские часы, когда был здесь… Фэрирэф обманывал и обманывает всех, выдавая часы за своё детище.

Дэниел стоял посреди гостиной Фэрирэфа и не знал, что ему делать… Вдруг какая-то новая мысль обожгла его. Он сжал в руке каменное пёрышко, висевшее у него на груди, и в отчаянии вскричал:

– Лэоэли!

Так он и проснулся, с зажатым в руке пёрышком, подаренным ему Лэоэли. Он раскрыл ладонь.