Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 95)
— Правильные слова.
— И чтобы хранила революционную историю.
— Тоже правильно.
— Стаська сказывал, на Тулинской дома собираются ломать, так ты ведь районный депутат, смотри.
— Вот этого не слыхал.
— Нельзя такую историческую улицу рушить.
— Согласен целиком и полностью.
— Это же наша рабочая история.
— Тоже правильно.
Так согласно и дружно поговорили они еще с полчаса, а потом всей компанией пошли провожать Петра Кузьмича на троллейбусную остановку.
— Ты приезжай еще, Кузьмич, приезжай, — говорил, стоя возле стола, монтер, горестно глядя вслед Кузьмичу.
— Это нас с тобой так на фронт провожали, помнишь? — сказал Прянишников, обращаясь к Алексею Петровичу.
— А как не помнить. Помню. Я все помню.
— Сколько нас в тот день с улицы на фронт ушло?
— Восемь человек.
— А вернулись мы с тобой, — вздохнул водитель.
Когда вышли за ворота, во втором этаже распахнулась рама, приподнялась тюлевая занавеска, высунулась в окошко русая головка и вкрадчивый голосок пропел:
— Валера, ты куда?
Валера поднял голову, засмеялся:
— Кузьмича провожаем, Лялечка.
— Петр Кузьмич, здравствуйте, — весело защебетала Лялечка. — Что же вы так быстро уезжаете? Мама, — это уже в глубь комнаты, — Петр Кузьмич Маслов приехал.
И вот уже рядом с русой головкой в окне появилась седая старушечья голова, и женщины стали кричать:
— Как Наденька, Таня?
— Внучата как, Кузьмич? Васена здорова ли?
— Заехала бы как-нибудь Васена-то. Или вы с ней забыли Рогожскую свою?
— Да как можно! — в сердцах вскричал Кузьмич.
Даже слезы навернулись ему на глаза. И черт его дернул уехать отсюда. Ах ты, Курская канава, родные кузьмичовские места! А тут еще Генка, дьявол, напевает;
"Да как же можно забыть, — растроганно думает Кузьмич, шагая с друзьями к троллейбусной остановке. — Родину свою можно ли забыть!"
Никто из рогожских друзей, конечно, не догадывался, что приезжал он сюда недаром, неспроста, а корысти ради: узнать, разведать, все ли тут цело, сохранно, нет ли каких-либо резких, ощутимых уронов, основательно изменивших бы в худшую сторону приметы родных его мест.
Однако все пока шло, как он мог убедиться, нормально, ничто особых беспокойств не вызывало, а те исключения, которые давно им воспринимались как неизбежное зло, были, конечно, не в счет.
Долго ли, скоро ли, потолкавшись и вновь намяв бока при пересадках, Петр Кузьмич вернулся восвояси, пребывая, однако, в бодром и покойном состоянии.
Все уже были дома, ждали его обедать, и он, как вошел, стал раздавать всем приветы, пожелания и наказы, а когда Станислав спросил: удачно ли прошла поездка, он весело поглядел на сына и ответил:
— Порядок. На родине нашей — порядок! Теперь пока могу быть спокоен. Все пока хорошо. Меня так просто, как тебя, из родных мест не выселишь.
Долгие годы
Еще утром Василиса Петровна почувствовала себя — слабой и разбитой. Ноги сделались будто чужие, в ушах стоял тупой шум, ломило виски, затылок, и неудержимо тянуло полежать, отдохнуть. Но она весь день ходила пошатываясь, маленькая, сухая, сутулая, приготовила обед, перемыла всю посуду, вытерла пыль с подоконников, этажерки, буфета, полила цветы и все ворчала, подбадривая себя: "Ну-ка, ну-ка, старая кочерыжка, придет срок — належишься".
К вечеру ей стало хуже, но она еще выстирала Ленины рубашки, развесила их во дворе и уже только после этого, чувствуя, что нет больше у нее никаких сил, прилегла. Сделалось вроде бы легче.
В комнате был полумрак, за окном, гоняя по двору мяч, отчаянно, будто случилось невесть что, кричали мальчишки, и Василиса Петровна беспокойно подумала: "Как бы они на рубашку мячом своим печатей не налепили. Надо бы сходить снять, дома досохнут", — но не только подняться, даже пошевельнуться уже не хватило ни сил, ни желания. "Помирать, видно, пора", — добродушно подумала она, и стало жалко Леню: как это он один останется, кто присмотрит за ним? Говорила ведь: женись, пока мать жива, сколько раз говорила, а он лишь засмеется, тряхнет кудрями: "Мне и так пока хорошо, мама", а самому двадцать третий год пошел. И хоть бы на братьев да на сестер посмотрел, с них взял пример. Николай двадцати лет женился, сам теперь скоро сыновей женить станет. Ольга тоже. Две дочки через год, через два школу заканчивают. Хорошая семья у Ольги. И муж хороший, сталевар Василии Живков. Или Сашу взять. Впрочем, нет, с этого пример брать опасно: второй раз женился и вообще живет шумно, и будто, чтобы позлить или обидеть людей, любит делать не так, как все, а, наоборот, по-своему. А вот Аленка, эта молодец. Полюбила раз — и все тут. Три года с войны от жениха никакой весточки не получала. Придет, бывало, домой, заплачет, а сама: "Не верю я, мама, что он погиб, вернется он, сердцем чувствую, вернется". — "Ну и хорошо, — скажет мать, — и верь и чувствуй, если так. Сердце, оно не обманет". И гляди — вернулся! Где только не был, бедовая голова! Из плена, из концлагеря бежал, в итальянских партизанах с фашистами сражался. А Илья не вернулся. Перед самым концом войны, как написано в похоронной, которую прислали из военкомата, "погиб смертью храбрых в боях за город Будапешт".
Портрет Ильи, майора-летчика с Золотой Звездой Героя и тремя орденами Ленина на груди, висел над диваном, на котором сейчас лежала усталая, непривычно тихая Василиса Петровна.
Вспомнив Илью, она стала думать, какие хорошие дети выросли у нее, все коммунисты; даже Леня, несмотря что еще молодой, и тот принят в партию. А как им не быть коммунистами? Если бы не Советская власть, не партия, которые помогли ей воспитать, обучить, вывести ребят в люди, даже незнамо, кем они и были бы. А Илюша вот стал кадровым командиром — Герой Советского Союза; Ольга — крановщица, член заводского парткома; Саша — директор завода на Волге; Николай — инженер, со всей семьей уехал на целину хлеб государству выращивать, теперь на Алтае живет, механиком в совхозе работает; Аленушка студентам в институте преподает — вон куда махнула! — а Леня художник, такой портрет с матери нарисовал, что на Кузнецком мосту выставляли, будто она знаменитый человек.
А чем она знаменита? Ничем. Самая обыкновенная, безвестная, каких в стране сотни тысяч, а может, даже миллионы. Другие, вроде Ольги, на работе прославились, или артистками в Большом театре стали, или, как Аленушка, учеными, а она за семьдесят-то лет чего такого выдающегося сделала? Ничего, хоть и прожила вон как долго. Ладно, хоть ребята постараются сделать, оправдаются за нее перед партиен, у которой она так и останется, видно, в неоплатном долгу.
В комнате уже совсем смерилось, когда в наружной двери завозились ключом, щелкнул замок и вошел, посвистывая, Леня, высокий, стройный, молодой. Леня включил было электричество, но, увидев мать лежащей на диване, перестал свистеть и торопливо погасил свет.
Василиса Петровна, собрав остатки сил, приподнялась на локте, чтобы встать и разогреть ему обед, но Леня замахал на нее руками:
— Лежи, лежи, отдыхай, я сам все сделаю, — и пошел на цыпочках в кухню.
Она снова в изнеможении опустила голову на подушку, тихо, виновато проговорила:
— Ты уж не обессудь, ноги что-то не ходят.
Но Леня, загремев в кухне кастрюлями, не услышал ее слов или не придал им особого значения.
А Василиса Петровна тем временем продолжала размышлять над своей и детей своих жизнью. И жизнь эта, не очень богатая событиями, когда трудная, когда веселая, проходила перед ней складною чередой, без путаницы, во всей своей неповторимой простоте, будто она читала про эту жизнь в книжке, так что даже было удивительно.
Вот представилась ей морозная октябрьская ночь в Москве, баррикады на улицах, тревожные окрики патрулей в холодной тьме переулков, рабочие-дружинники с Рогожской, поспешающие скорым шагом к Кремлю, а среди них, с винтовкой на плече, с лимонками на поясе, ее муж Иван Иваныч, модельщик с "Гужона", серьезный, решительный, и она — в ногу с ним. Как давно это было, и как все памятно! Сорок лет прошло уж, как шагала она к Кремлю в рядах дружинников, с санитарной сумкой, больно хлопавшей по боку, а потом перевязывала дрожащими с непривычки да от поспешности пальцами раны товарищей.
А в восемнадцатом году их с Иваном Ивановичем записали в продотряд, и они поехали в теплушках за хлебом для голодной Москвы. Там, в Донских степях, в перестрелке с белыми сложил свою голову ее строгий, рассудительный Иван Иванович, с которым, думалось, не расстанутся они весь век. И это тоже было давным-давно, как вернулась домой одна, — тоже почти сорок лет назад.
А года два спустя после возвращения (Василиса Петровна, тогда работала в фасонке, набивала землей опоки) шла она как-то зимним вечером домой с жаркого партийного собрания и встретила двух детишек: мальчика и девочку. Худенькие, испуганные, озябшие, брели они, взявшись за руки, по пустынной улице.
— Куда вы, милые? — удивилась она. — Замерзнете.
Мы к тете идем, — сказал мальчик.
— Вот мамка задаст вам! — сердито припугнула она. — В такой мороз по гостям ходить вздумали.
Ей самой было зябко. Как все делегатки, она носила мужские ботинки, кожаную тужурку и красную ситцевую косынку. А эта бойкая одежонка грела плохо.