Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 97)

— Худо мне, — призналась она вновь, смежив веки. — Помру, видно, Леня.

— Ну что ты говоришь такое! — с тревогой и досадой воскликнул он.

— Я вот про тебя, как ты один останешься.

— Сейчас я "неотложку" вызову, — нахмурился Леня, не на шутку встревоженный.

— Не надо, милый. — И она слабым, вялым движением сухой морщинистой руки дотронулась до его плеча. — Лучше Ольгу позови.

Леня схватил плащ, шляпу и выбежал из дому, одеваясь на ходу.

Живковы жили на соседней улице. Леня ворвался к ним в квартиру, крикнул отворившей ему высокой полногрудой женщине, у которой все было строгое — и гладкая, на пробор, прическа, и выражение карих глаз, и манера держать себя (это и была Ольга Ивановна):

— Маме плохо! — и опрометью кинулся обратно.

Ольга Ивановна с мужем прибежали следом за ним.

— Что с тобою, мама? — крикнула она, лишь появившись в комнате.

— Плохо, Ольгунька, помру, видно, — тихо отозвалась Василиса Петровна. — Ты за Леней присмотри, не бросай его. Рубашки там…

— Леня! — решительно распорядилась Ольга Ивановна, привыкшая к тому, что ее беспрекословно все слушаются. — Вызови "неотложку".

Леня метнулся на улицу.

Однако все уже было напрасно, и пять минут спустя Василисы Петровны не стало.

Маленькая усталая старушка с простым, морщинистым, добрым лицом и тем живым, еще не успевшим отойти от нее выражением всепрощающей и всеобъемлющей любви и нежности к людям, какое встретишь у сотен тысяч, а может, у миллионов наших русских старух, словно заснув, лежала на диване, а со стены, с портрета в черной рамке, внимательно, чуть грустно, смотрел на нее большеглазый майор с Золотой Звездой Героя и тремя орденами Ленина на груди.

Василий Живков и Ольга Ивановна стояли подле дивана и не оглянулись, когда вбежал врач.

— Поздно, — сердито сказала Ольга Ивановна, глотая слезы. — Нет уж больше нашей матери.

Хлопоты по похоронам Василисы Петровны взял на себя Василий Живков, человек толковый, расторопный, деятельный, безумно влюбленный в свою красивую строгую жену, любое слово которой — это всем было известно — выполнял в одну секунду.

Он все сделал быстро и аккуратно и так точно, будто только и занимался тем, что хоронил людей: выправил необходимые документы, известил Алену Ивановну, послал телеграммы Николаю Ивановичу и Александру Ивановичу, заказал гроб, автобус, оркестр, и уже день спустя останки Василисы Петровны повезли хоронить.

Утром, чуть свет, прилетел на самолете Николай Иванович с женой и тремя сыновьями-трактористами — здоровыми, как и отец, обветренными парнями. На глазах у Николая Ивановича блестели слезы.

Не было только Александра Ивановича, которому и ехать-то до Москвы меньше трехсот километров.

На улице было по-сентябрьски тихо, солнечно, но не жарко, и когда выносили из дома гроб и ставили его в автобус, во дворе провожать Василису Петровну собралась большая притихшая толпа, а в углу двора, возле дровяных сараев, все еще висели на веревке выстиранные морщинистыми, весь век не знавшими устали руками Василисы Петровны Ленины рубашки.

"Почему нет Александра?" — думали и Николай, и Ольга, и Алена, и Леня, и всем им было стыдно перед людьми, что он не приехал проститься с матерью.

А Александр Иванович, получив телеграмму, сперва не придал ей никакого значения, так как в ней было написано следующее: "Умерла Петровна. Похороны завтра час дня на Калитниковском кладбище, Жуков".

"Чепуха какая-то, — подумал он, прочтя текст телеграммы, — я не знаю никакой Петровны, у меня нет в Москве никакого Жукова. Это, вероятно, не мне".

Весь день он был занят заводскими делами, вечером заседал на бюро райкома, поругался там со вторым секретарем, назвавшим его бюрократом, домой вернулся поздно, сразу лег спать и лишь на другое утро, проснувшись, вспомнил эту странную телеграмму.

"Что за чепуха? — думал он, в благодушном настроении принимая ванну, бреясь, надевая свежую, пахнущую крахмалом и утюгом белоснежную сорочку. — Какой-то Жуков, Петровна… Кто такие?"

"Кто такие? — продолжал он думать, сидя за завтраком, и уже с некоторым раздражением, так как мысль о телеграмме, неотвязная, как зубная боль, все сильнее беспокоила его. — Петровна, Петровна… — И вдруг, побледнев, вскочил из-за стола, чуть не опрокинув недопитый стакан чаю. — Да ведь это моя мать — Петровна! А Жуков — это Живков! Это телеграф перепутал! Как же я сразу не догадался! Дурак, — уже ругал он Живкова, так неуклюже составившего телеграмму. — Теленок, бабий приказчик!"

Еще было время — четыре часа с лишним. Он еще мог успеть проститься с матерью. Но самолет на Москву улетал только вечером, поезд отправлялся в двенадцать часов дня. Можно было успеть только на автомобиле.

Он позвонил главному инженеру, парторгу, главному диспетчеру и всем сказал своим командирским голосом:

— Уезжаю в Москву.

Так же, без лишних объяснений, он сказал и своей жене, молодой, изящной женщине, которую, ни разу не увидев, так невзлюбила его мать, а садясь в машину, бросил шоферу:

— Сейчас полчаса девятого. Через четыре часа мы должны быть в Москве.

— Постараюсь, Александр Иваныч, — ответил тот.

— Не постараюсь, — нахмурился Александр Иванович, — а хоть кровь из носа.

Но, выезжая из города, задержались на переезде. Старый маневровый паровоз, лениво пыхтя, толкал вагоны, перегородил ими шоссе, остановился и стоял, казалось, вечность, пока не потянул их, все усиливая ход, к железнодорожным пакгаузам.

Потом пришлось свернуть с главной магистрали и сделать большой крюк по разбитой проселочной дороге, объезжая ремонтировавшийся мост.

Александр Иванович, стиснув зубы, нахмурясь, сидел рядом с шоферам, и вспоминалась ему вся его жизнь с того самого момента, когда холодным вечером Василиса Петровна подобрала его с Ольгунькой на улице. Как много лет прошло с тех пор! И как много огорчений и обид принес он за эти долгие годы матери!

И потому, что он впервые подумал о себе так, ему стало невыносимо жаль, что уже ничего нельзя поправить, изменить, что теперь уже все поздно.

К Москве подъехали все-таки в половине первого. Но надо было еще долго кружить по городу, по его улицам, то широким, то, как рукав, узким, но всюду шумным, беспокойным, сутолочным, полным пешеходов, автомобилей, троллейбусов, автобусов, грузовиков; приходилось простаивать чуть не на каждом перекрестке возле светофоров. Александр Иванович приказал ехать прямо на кладбище.

А похоронная процессия тем временем двигалась по Москве, миновала Сыромятники, Землянку, поднялась в гору на тесную, беспорядочную Таганскую площадь и, обогнув ее, устремилась по прямой к Абельмановской заставе. Но вот и застава позади. Несколько минут езды по тряской булыжной дороге, мимо старых деревянных домиков, и уже показались высокие деревья за кладбищенской оградой.

Никто не обратил внимания на стоявшую возле ворот запыленную машину, и лишь когда кладбищенские рабочие, суетясь и толкаясь, кинулись к гробу с венками и огромными букетами живых цветов, лишь тогда Ольга, а за ней Живков, Николай, Леня и ребята-трактористы, несшие гроб, увидели стоявшего в стороне бледного, нахмуренного, со стиснутыми губами Александра Ивановича.

Он стоял, по-военному вытянув руки по швам, своевольный, решительный человек, и когда раздались печальные звуки оркестра, скупые, редкие слезы побежали по его щекам.

Листок из отрывного календаря

В шесть часов, дождавшись своего, обрадованно, бойко затрезвонил будильник. Она проснулась и, не зажигая света, мгновенно, ловко нащупав ладонью его холодный круглый бок, утопила кнопку. Будильник, умолкая, что-то глухо, обиженно и невнятно пробормотал. Она полежала еще немного в темноте, подождала, чтоб сладкий сон совсем покинул ее, зажгла настольную лампу на тумбочке и встала с постели. Муж, Вася, жмурясь, тоже поднял было голову, но она ласково прошептала: "Поспи, еще рано тебе", — и он вновь ткнулся носом в подушку, смачно, по-детски почмокав при этом губами.

Звали ее Людочкой, и у них с Васей было двое детей: юная пионерка Поленька и детсадовец Коленька, спавшие сейчас в соседней комнате. Ни тещи, ни свекрови при них не было. Людочка накинула халатик, сунула ноги в тапочки и прошла на кухню. Эта женщина была невысока, стройна, изящна, курноса, голубоглаза и подстрижена под мальчика. Все говорили, что такая прическа очень ей к лицу, молодит ее и она выглядит настоящим сорванном.

Людочка постояла несколько секунд, щурясь от неожиданно яркого света лампочки, вспыхнувшей под кухонным потолком, и, прежде чем заняться делами, сорвала листок с календаря. На картинке этого листка два человека смешно толковали про испорченное паровое отопление. Там же сообщалось, что вчера, в воскресенье 22 ноября, солнце взошло в 8.18, закатилось в 16.13 и день, таким образом, длился 7 часов 55 минут. Эти астрономические сведения всегда почему-то очень интересовали ее, и, узнавая о том, что день стал еще короче, она каждый раз невольно испытывала какое-то необъяснимо горькое, обидное и досадное чувство, будто с теми исчезнувшими из светового дня минутами она сама утратила, безвозвратно потеряла что-то очень значительное и важное из своей легкой, счастливой, лучезарной жизни. Но когда, месяц спустя, день пойдет на прибыль и она опять станет узнавать об этом из сообщений календаря, тихое, ласковое изумление всякий раз будет восхищать ее сердце.