Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 94)

Территория, находившаяся под его пристальным и ревностным присмотром, была не так уж велика, но не так и мала. Начиналась она от Астахова моста, и главное ее направление шло напрямик по Ульяновской, потом по Тулинской улицам, через площадь Ильича и потом, опять же никуда не сворачивая, вдоль по шоссе Энтузиастов под железнодорожный мост Курской и Горьковской дорог, вдоль Курской канавы, мимо завода имени Войтовича и кончалась на стыке Старообрядческой и Проломной улиц. Если по этому главному направлению пройтись пешком, потратишь не так много времени. Но это-то направление, особенно участок его от Астахова моста до площади Ильича да прилегающие к нему улицы, и хотелось Петру Кузьмичу сохранить для потомства в полной неприкосновенности! Даже одни лишь названия давали ему право утвердиться в этой идее: Волочаевская, Самокатная, Коммунистическая, Школьная, Библиотечная и — рабочие переулки. Рабочие переулки! Но центральными все-таки были Тулинская и Ульяновская. Именно по этим улицам двигались некогда к центру Первопрестольной сомкнутые грозные колонны рабочих демонстрантов с красными знаменами, а потом, с оружием в руках, подпоясавшись ремнями да пулеметными лентами, поспешали к Кремлю боевые рабочие дружины. По этим улицам проезжал к рабочим курских железнодорожных мастерских Владимир Ильич Лепин.

Площадь Ильича, Тулинская, Ульяновская…

Теперь Петру Кузьмичу Маслову надо было установить, какой урон и в каких размерах может быть нанесем этим достопримечательным историческим улицам строительством нового, как сообщил Стаська, дома.

Еще подъезжая к Астахову мосту, он начал волноваться, а когда троллейбус свернул на Ульяновскую, Петр Кузьмич и вовсе потерял покой, заерзал на сиденье, закрутил головой из стороны в сторону. Однако, если не считать нового здания иностранной библиотеки, выросшего с угла на Яузской набережной, Ульяновская улица до самой Землянки была пока в полной неприкосновенности, что очень обрадовало товарища Маслова. А вот когда троллейбус вынырнул из-под моста на Садовом кольце, Петр Кузьмич насторожился, но — напрасно: слева промелькнули только те новые строения, про которые Петр Кузьмич знал давно и которые, так же, как и библиотеку возле Астахова моста, воспринимал с огорчением и неудовольствием, но как неизбежности, с коими приходилось мириться. Дальше опять все было хорошо, по-старому. Показались побеленные, словно сахарные стены Андроньевского монастыря, и от площади Прямикова, первого председателя Рогожско-Симоновского райсовета, началась Тулинская улица. Двух- да трехэтажные дома ее, много повидавшие на своем веку, но еще очень прочные и с виду удобные, стояли весело, тесно, и неширокая улица была празднично, по-полуденному, по-воскресному пустынной, насквозь пронизанной солнцем до самой площади Ильича, куда и пришагал ни шатко ни валко Петр Кузьмич Маслов, выбравшийся из троллейбуса у площади Прямикова.

Шел Кузьмич по Тулинской, улыбался бог знает чему и все-то тут было ему знакомо с детства: аптека, гастроном, парикмахерская, мануфактурный магазин…

— Ба! Сколько лет! Петр Кузьмич, дорогой. — На него, растопырив руки, шел здоровенный малый. — Как здоровье, как жизнь молодая? — спрашивал малый, облапив Кузьмича, который от неожиданности никак не мог вспомнить, кто этот малый и откуда.

Малый был очень рад встрече и не выпускал Кузьмича из объятий до тех пор, пока тот не объяснил, как обстоит дело со здоровьем и молодой жизнью.

После этого шагов через пятьдесят Кузьмичу повстречалась знакомая бухгалтерша из сталепроволочного и тоже стала расспрашивать о здоровье и о том, хорошо ли ему живется на новом месте. Кузьмич отвечал: со здоровьем бывает всяко, а жить на новом месте, как говорится, и скучно, и грустно, и некому руку пожать.

— А мы пока в старом доме так и живем, — с недоверчивой улыбкой выслушав его, сказала бухгалтерша. — И когда нам дадут, неизвестно. А как хочется пожить в новой квартире, знали бы вы! Ах, как хочется!

После этих ее слов Петру Кузьмичу стало несколько не по себе, неловко, будто он виноват перед знакомой бухгалтершей, которой надоело жить в старенькой квартирке и которая никак не может понять, отчего ему невесело в новом современном доме. Ей все это было так же непонятно, как было непонятно дочерям, сыну, зятьям, невестке, даже долголетней спутнице жизни его бабе Васе.

А ведь стоило ему лишь приехать сюда, как он и чувствовать себя стал иначе. Все здесь было иначе, проще, домашнее: и люди, и воздух, чуть припахивающий какой-то химией, втихую, должно быть, выпущенный на волю фармацевтическим заводом.

После бухгалтерши Петру Кузьмичу повстречались еще пять знакомых рогожских старожилов. С иными он останавливался потолковать, с иными лишь радушно раскланивался, и, когда пришел на Курскую канаву, конечный пункт своей инспекции, даже ноги отяжелели от ходьбы, и он подсел к первой же компании, восседавшей в одном из дворов за шатким самодельным столиком, яростно заколачивая козла.

Тут уж сплошь все были свои. Степенный, с животиком, Алексей Петрович с "Войтовича", Генка с Валеркой из сортопрокатки, водитель троллейбуса Прянишников, тощий длинноногий старик, электромонтер — пенсионер Антипкин. Пенсионера, должно быть, недавно вышибли из игры, и теперь он находится в роли зрителя.

— А вот и Петр Кузьмич пришел, — сказал Генка из сортопрокатки. — Я же говорил, что он обещал зайти.

Только тут Петр Кузьмич вспомнил, что тот здоровый малый, радостно тискавший его в своих объятиях на Тулинской улице, был Генка. Как же это он не узнал сразу Генку из сортопрокатки, жителя Курской канавы?

Начались расспросы, разговоры: кто да где, что да как.

— Я вашего Стаську частенько встречаю, а вот Надю с Таней не видал. Они еще не уволились с завода? — спрашивал Генка.

— Работают, куда им, — отвечал Петр Кузьмич.

— А Колька-то Лукашин, слышь, Колька-то. — нетерпеливо дергал Кузьмича за рукав монтер-пенсионер, — Колька-то, года не прошло, как жену похоронил, глядим, недавно новую привел. Я ему, Кузьмич, говорю — зачем? А он мне говорит…

Монтер Антипкин дергался и кривлялся. Он еще не оправился как следует от паралича, и из правого глаза его, с красного века, стекали и капали слезинки. А он все торопился, обрадованно увидев Кузьмича, рассказать ему не то смешное, не то трагическое про Кольку Лукашина, второй раз женившегося, хотя и года не прошло после смерти первой жены.

— Да ладно тебе, — с досадной, несколько презрительной жалостью сказал ему Алексей Петрович, смешивая на столе костяшки домино. — Не суетись. Кузьмич у нас теперь гость, и надо его принять по-нашему, как положено.

— Так о чем речь?! — воскликнул Генка.

— Я сейчас, я сейчас, — засуетился монтер Антипкин, хлопая ладонями по карманам пиджака и брюк, — я сейчас… кошелек вот где запропастился…

— Так о чем речь?! — снова закричал Генка. — У нас же с Валерой и то и се! Я, когда вас встретил, Петр Кузьмич, я ведь в магазин летел. Гляжу — Петр Кузьмич! Своих не забывает. Как поется — не забывай свою заставу. Ее не забудешь вовек. Прощенья нет, если забудешь. Так, Алексей Петрович?.

Меж тем Валерка, такой же, как и Генка, здоровый, красивый и сильный молодой человек, тоже, в белоснежной рубашке с закатанными по локоть рукавами, в темных, дорогого трико, заботливо отутюженных брюках и легких, тоже, видать, дорогих ботинках, уже поставил на стол бутылку водки, пару бутылок пива, положил пару скрюченных воблин, ломти ржаного хлеба, вытащил из кармана граненый стаканчик, дунул в него, протер носовым платком, и Генка, оглядев стол, сказал:

— Можно приступить. По рюмочке, Петр Кузьмич!

— Ладно, уж так и быть. Разве ради встречи.

И приступили.

— Ты, Алексей Петров, объясни мне, — говорил Петр Кузьмич, нюхая хлеб, — что значит наша Рогожская. Взять меня: уехал, совсем рассчитался, квиты, значит, вроде бы, а вот не могу. Что значит?

— Я тут, Кузьмич, слышь, всю жизнь, поверишь, — спешно задергал Петра Кузьмича за рукав монтер Антипкин. Правый глаз его все плакал и плакал.

— Без Рогожской мне не жить, — убежденно сказал водитель Прянишников, а Генка продекламировал:

— "На свете много улиц разных, но не сменяю адрес я…" — И сказал он эти слова так влюбленно, что Петра Кузьмича вновь стало было возносить. Он опять представил себе проходную номер один, что вывела его в люди, свой мартеновский цех и опять было собрался взвиться, опять его начало подмывать, да в это время заговорил Алексей Петрович.

Он был старше и Кузьмича, и монтера Антипкина, не говоря про водителя и про Генку с Валеркой, но крепок был этот маленький усатый да пузатый краснодеревщик. Крепок и памятлив. Ему давно было пора на пенсию, но он работал как молодой, без устали, хоть бы что ему. Память у него тоже была молодая, яркая. Ему, предположим, было пятнадцать лет, когда Владимир Ильич Ленин приезжал к ним в Курские железнодорожные мастерские, но он помнил об этом приезде вождя так свежо, будто Владимир Ильич побывал здесь совсем недавно.

— Родные места, Петр Кузьмич, трудно позабыть, — заговорил старый краснодеревщик. — Все тут тебе дорого, все знакомо, потому и тянет, зовет — родина.

— И хочется, чтобы она процветала, — подхватил Петр Кузьмич.