Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 135)

Жакмор обращал на пейзаж внимательные взоры; на все то, что он больше никогда не увидит, – приближался тот день, когда он займет уготованное ему судьбой место.

«Если бы я не оказался 28 августа на дороге, ведущей к скале, – думал он. – А теперь месяцы стали такими странными; в деревне время более пространно, оно проходит быстрее и бесследнее.

Время, которое я переварил. Время, которым они меня пичкали. Что они могли дать мне еще?

Слява умер вчера, и я займу его место. Изначально пустой, я взвалил на себя слишком тяжелую ношу. Стыд – явление распространенное.

Зачем я хотел исследовать, зачем я стремился познать; к чему стараться быть похожим на них – беспредрассудочных; неужели все обязательно заканчивается этим, и только этим?»

Он вспомнил о том, как в воздухе танцевали чемодайки, – а каждый шаг по этой до боли знакомой, опостылевшей дороге налился свинцом, – и внезапно почувствовал себя таким грузным. «Маршрут, исхоженный не раз, к чему так долго тянем мы с уходом и почему остался я в том доме на скале, который завтра я покину навсегда, чтобы купаться в золотом сиянье Слявы?»

Дом. Сад. За ним скала и море. «Где-то теперь Ангель, – спрашивал он себя, – куда он отправился на этом непрочном приспособлении, что качалось посреди воды?»

Оставив позади золотую решетку, он спустился к морю и дошел до песчаного берега, до влажной гальки со свежим запахом и легкой бахромой пены.

От верфи Ангеля почти не осталось и следа. Несколько все еще черных камней, обгоревших во время запуска корабля, вот и все. Машинально он поднял голову и замер.

Тройняшки сломя голову бежали по краю скалы. Силуэты, уменьшенные расстоянием и углом зрения. Они неслись будто по прямой, не обращая внимания на камни, вылетающие из-под ног; они мчались, не думая об опасности; похоже, они обезумели. «Одно неосторожное движение – и они свалятся. Один неловкий шаг – и у моих ног окажутся их искалеченные, окровавленные тела».

Тропу таможенников, по которой они бежали, чуть дальше пересекала огромная расщелина, но ни один из них, казалось, и не собирался останавливаться. Наверняка забыли.

Жакмор до боли сжал кулаки. Крикнешь – а они испугаются и оступятся. Они не могли видеть расщелину, но зато он со своего места видел ее очень хорошо.

Слишком поздно. Ситроэн первым завис над провалом. Кулаки Жакмора побелели, он закричал. Дети повернули голову в его сторону, заметили его. А затем кинулись с обрыва и, резко спланировав, приземлились рядом с ним, радостно лепечущие, как птенцы ласточек.

– Ты видел нас, дядя Жакмор? – спросил Ситроэн. – Только ты никому не говори!

– Это такая игра: делать вид, будто не умеешь летать, – объяснил Ноэль.

– Так здорово, – сказал Жоэль. – Не хочешь с нами поиграть?

Теперь он все понял.

– Так это были вы, тогда, с птицами? – спросил он.

– Да, – ответил Ситроэн. – Знаешь, а мы тебя видели. Но мы старались лететь очень быстро и поэтому не остановились. А потом, знаешь, мы никому не говорили, что умеем летать. Вот научимся летать очень хорошо и тогда сделаем маме сюрприз.

«Сделаем маме сюрприз… А какой сюрприз она готовит вам?! Это меняет все дело.

Если это так, то она не имеет права. Она должна знать. Запирать их, когда они… Я должен что-то сделать. Я должен… я не хочу, чтобы… у меня остается один день… один день до лодки на красном ручье…»

– Идите, птенчики, играйте, – сказал он. – Мне надо подняться наверх к вашей матери.

Они поносились немного над волнами, погонялись друг за другом, вернулись к нему, проводили до подъема, помогли преодолеть самые трудные участки пути. Спустя несколько минут он дошел до гребня и решительно зашагал к дому.

XXVIII

– Послушайте, – удивилась Клементина, – я ничего не понимаю. Вчера вы нашли эту идею хорошей, и вот вы являетесь и говорите, что это бессмысленно.

– Я по-прежнему с вами согласен, – сказал Жакмор. – Ваше решение гарантирует им эффективную защиту. Но есть еще кое-что, и вы об этом забыли.

– О чем? – спросила она.

– А нужна ли им эта защита?

Она пожала плечами:

– Но это же очевидно. Я умираю от беспокойства, думая о том, что еще могло бы с ними случиться.

– Использование сослагательного наклонения, – заметил Жакмор, – часто является признанием собственной беспомощности – или тщеславия.

– Не пускайтесь в праздные разглагольствования. Хоть раз попытайтесь говорить нормально.

– Послушайте, – упорствовал Жакмор, – я вас убедительно прошу этого не делать.

– Но почему же? – спросила она. – Объяснитесь наконец!

– Вы все равно не поймете… – прошептал Жакмор.

Он не посмел выдать их секрет. Пусть у них хоть что-то останется.

– Думаю, у меня больше, чем у кого бы то ни было, оснований судить, что им нужно.

– Нет, – возразил Жакмор. – У них этих оснований еще больше.

– Это глупо, – отрезала Клементина. – Мои дети постоянно подвергаются опасности, как, впрочем, и все остальные.

– У них есть защита, которой нет у вас, – промолвил Жакмор.

– В конце концов, – заявила она, – вы не любите их так, как люблю их я, и вы не можете чувствовать то, что чувствую я.

Жакмор замолчал.

– Естественно, – произнес он. – Я и не могу их так любить.

– Меня может понять только мать, – сказала Клементина.

– Но птицы умирают в клетке, – заметил Жакмор.

– Живут, и очень даже хорошо, – сказала Клементина. – Как раз это – единственное место, где за ними можно как следует уследить.

– Ладно, – уступил Жакмор. – Я вижу, что здесь уже ничего поделать нельзя.

Он встал.

– Я хотел сказать вам «до свидания». Хотя, возможно, я больше никогда вас не увижу.

– Когда они немного привыкнут, – сказала она, – я, может быть, смогу выбираться в деревню. Кстати, ваши возражения кажутся еще менее обоснованными, если учесть то, что вы сами, в общем-то, заточаете себя точно таким же образом.

– Но я не заточаю других, – изрек психиатр.

– Мои дети и я – это одно и то же, – заявила Клементина. – Я их так люблю.

– У вас странное мировосприятие, – сказал он.

– А я считаю странным ваше. В моем нет ничего странного. Мой мир – это они.

– Нет, вы все путаете, – сказал Жакмор. – Вы хотите стать их миром. А это губительно.

Он встал и вышел из комнаты. Клементина посмотрела ему вслед. «Убогий он какой-то, – подумала она. – Наверняка рос без матери».

XXIX

15 мартюля

Три желтые луны, по одной на каждого, зависли у окна и начали строить братцам гримасы. Все трое, в ночных рубашках, забились в кровать Ситроэна, откуда было лучше видно. На полу у кровати три прирученных медвежонка водили хоровод, напевая очень тихо, чтобы не разбудить Клементину, колыбельную омаров. Ситроэн, лежа между Ноэлем и Жоэлем, казалось, о чем-то задумался. Он что-то прятал в руках.

– Я ищу слово, – объяснил он братьям. – То, которое начинается с… – Он оборвал себя на полуслове. – Есть. Я нашел его.

Он поднес сведенные ладошки ко рту и тихо произнес несколько слов. Потом положил на одеяло то, что прятал в ладонях. Маленького белого кузнечика.

Тут же подбежали медвежата, забрались на кровать и уселись вокруг кузнечика.

– Подвиньтесь, – попросил Жоэль, – из-за вас ничего не видно.

Медвежата отодвинулись. Кузнечик поклонился и начал показывать очарованным зрителям акробатические трюки.

Вскоре, правда, кузнечик устал; послав братьям воздушный поцелуй, он очень высоко подпрыгнул и исчез.