Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 121)
– Нет, – сказал Ситроэн.
– Нет, – сказал Жоэль.
– Тогда я заплáчу, – предупредила Клементина.
– Ты не умеешь, – презрительно изрек Ноэль, спровоцированный на эту необычную многословность наглым материнским заявлением.
– Что? Я не умею плакать? – воскликнула Клементина.
Она разрыдалась, но Ситроэн быстро привел ее в чувство.
– Нет, – сказал он. – Ты не умеешь. Ты делаешь «у-у-у». А мы – «а-а-а».
– Ну, тогда а-а-а! – заныла Клементина.
– Не так, – сказал Жоэль. – Слушай.
Прочувствовав ситуацию, Ноэль выжал слезу. Жоэль, не желая уступать брату, заплакал в свою очередь. Ситроэн никогда не плакал. Он только грустил. Может быть, даже скорбел.
Клементина испугалась:
– Вы что, плачете по-настоящему? Ситроэн! Ноэль! Жоэль! Перестаньте меня разыгрывать! Деточки мои! Да что с вами такое? Что случилось?
– Противная! – жалобно проскулил Жоэль.
– Злая! – злобно взвизгнул Ситроэн.
– Йя! – завопил изо всех сил Ноэль.
– Деточки мои дорогие! Да нет же! Ничего страшного, я ведь пошутила! Вы меня с ума сведете!
– Я не хочу пюре, – выкрикнул Ситроэн и опять заревел.
– Не очу! – вторил Ноэль.
Выходя из себя, Жоэль и Ноэль забывали говорить правильно и начинали по-детски лепетать.
Сбитая с толку Клементина бросилась их ласкать и целовать.
– Мои ангелочки, – затараторила она. – Ну и ладно, с этим пюре. Съедим его потом. Не сейчас.
Все прекратилось как по волшебству.
– Пошли играть в корабль, – предложил Жоэлю Ситроэн.
– Ой! Да, в корабль, – обрадовался Жоэль.
– В корабль, – подытожил Ноэль.
Они отодвинулись от Клементины.
– Оставь нас, – сказал Ситроэн. – Мы будем играть.
– Я вас оставлю, – промолвила Клементина. – А если я останусь с вами и немного повяжу?
– В другой комнате, – разрешил Ситроэн.
– В другой, – повторил Жоэль. – У, корабль!
Клементина вздохнула и скрепя сердце вышла. Как ей хотелось, чтобы они оставались ее малышами, ее очаровашками. Совсем как в первый день, когда она кормила их грудью. Клементина опустила голову и погрузилась в воспоминания.
III
Заорала какая-то птица.
– Чу! Чу! – шикнул Жакмор. – Ты меня сбила. А как хорошо все складывалось. Отныне я буду говорить о себе в третьем лице. Это меня вдохновляет.
Он все шел и шел. По обе стороны дороги изгородь по-зимнему укуталась гагачиным пухом (гагачи – птенцы гаг, как аристократичи – дети аристократов), и все это маленькое гагачье, набившееся в кусты боярышника, чтобы поклевать себе пузо, казалось скоплением сугробиков из искусственного снега. Холодные зеленые канавы, залитые водой с лягушками, томились в ожидании юльтябрьской засухи.
«Я совсем доконался, – продолжал Жакмор. – Это место меня доконало. Когда я здесь только появился, я был молодым, динамичным психиатром, а теперь я по-прежнему молодой, но совершенно не динамичный психиатр. Отличие, конечно, разительное. А все из-за этой поганой деревни. Этой чертовой гнусной деревни. Моя первая ярмарка стариков. Сейчас мне, похоже, наплевать на ярмарку стариков. Скрепя сердце я отвешиваю затрещины подмастерьям и уже отыгрался на Сляве, чтобы не чувствовать своей вины. Ладно! Теперь все. Я активно примусь за работу». Все это говорил себе он, Жакмор. И чего только в голову не придет, просто невероятно, всего и не передумаешь.
Дорога стонала под ногами Жакмора. Шипела. Чавкала. Урчала. Хлипчала. В небе каркали очень живописные вороны, но их было не слышно, так как психиатр находился с подветренной стороны.
«А как может быть, – внезапно подумал Жакмор, – что здесь совсем не рыбачат? Море же рядом, а в нем полно крабов, ракопедов и прочей чешуйчатой снеди. Почему же? Почему же? Почему же? Почему же? Причала нет, вот почему!»
Он так обрадовался найденному ответу, что сам себе любезно улыбнулся.
Над изгородью торчала голова большой бурой коровы. Он подошел, чтобы поздороваться; она была повернута в другую сторону, и он окликнул ее. Подойдя вплотную, он понял, что голова была отрублена и посажена на кол – не иначе как в наказание. Соответствующая табличка лежала рядом в канаве. Жакмор поднял ее и прочел смешанные с грязью слова: «В следующий-пятно-раз-пят-но-ты-да-пятно-шь-пятно-больше-молока-пятно-пятно-пятно».
Жакмор скорбно покачал головой. Он так и не смог к этому привыкнуть. Подмастерья – еще куда ни шло… Но животные – нет. Он бросил табличку. Летающая живность уже успела пожрать глаза и нос проштрафившейся коровы; морда – что раковая опухоль. Обхохочешься.
– Опять Сляве достанется, – подумал он вслух. – Попадет, как всегда, ему. За что он и получит золото. От которого никакой пользы, поскольку он ничего не сможет на него купить. А значит, только оно и ценно. То есть бесценно.
Ну-ка, ну-ка, – сказал себе Жакмор. – Ко мне вновь возвращается былое красноречие. Хотя суть последней сентенции была начисто лишена интереса, поскольку Слява оказался механически введенным в ситуацию, при которой его золото ни с чем не рифмуется. А потом, какое мне дело до золота, разве что еще сотня метров пройдена.
Показалась деревня. Красный ручей, по которому фланировала в поисках отбросов лодка Слявы. Жакмор окликнул его. Когда судно подплыло к психиатру, он запрыгнул на борт.
– Ну? – радостно спросил он. – Что нового?
– Ничего, – ответил Слява.
Жакмор почувствовал, как формулируется мысль, подспудно отягощавшая его разум с самого утра.
– Может, мы пойдем к вам? – предложил он. – Я бы хотел задать вам несколько вопросов.
– Хорошо, – согласился тот, – давайте. Почему бы и нет? Позвольте!
Он резко – словно подброшенный невидимой пружиной – выпрыгнул из лодки. Тяжело дыша и дрожа от холода, он с трудом подплыл к какому-то куску и ловко схватил его зубами. Оказалось, что это довольно маленькая отрубленная кисть. Испачканная чернилами. Он залез в лодку.
– Ишь ты, – сказал он, рассматривая добычу, – сорванец Шярля опять не выполнил задание по чистописанию.