Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 111)
– Конечно же, опять бездельничаем.
– Опять, – ответил Ангель.
– Ну а вообще-то как? – спросил психиатр.
– Так, – ответил Ангель. – У меня лихорадка.
– Ну-ка… – Жакмор подошел к Ангелю и пощупал его пульс. – Действительно, – подтвердил он и уселся на кровать. – Ноги уберите.
Ангель забился в угол. Жакмор, устроившись поудобнее, начал поглаживать бороду.
– Что же наш больной еще натворил? – спросил он.
– Сами знаете, – ответил Ангель.
– Искал другую?
– Нашел другую.
– Переспал?
– Не смог, – сказал Ангель. – Как только я оказываюсь с ней в постели, меня сразу начинает лихорадить.
– А Клементина больше не хочет?
– Нет, – ответил Ангель. – А от других меня лихорадит.
– Знать, совесть нечиста, – заключил психиатр.
Ангель улыбнулся, почувствовав подковырку.
– Видно, вас зацепило, когда я сказал вам то же самое, – заметил он.
– Еще бы, – согласился Жакмор, – еще бы не зацепило, особенно если совести и в помине нет.
Ангель ничего не ответил. Ему было не по себе. Расстегнув воротник, он жадно вдыхал майский воздух.
– Я только что виделся с вашей женой, – сообщил Жакмор, желая отвлечь Ангеля от него самого. – Малыши растут чертовски быстро. Ситроэн уже стоит на ногах.
– Бедняга, – промолвил Ангель. – В таком возрасте… ноги от этого пойдут вкривь и вкось.
– Да нет, – возразил Жакмор. – Если он сам встает, значит в ногах достаточно силы, чтобы держать тело.
– Природе видней, – прошептал Ангель.
– Ваша жена послала меня к кузнецу, – сказал Жакмор. – Вас не пугает, что она воспитывает их слишком сурово?
– Что я могу сказать, – ответил Ангель. – Страдал ведь не я, а она. Это дает ей все права.
– Категорически возражаю, – возразил Жакмор. – Не может такое бесполезное чувство, как страдание, дать кому бы то ни было на что бы то ни было какие бы то ни было права.
– Она действительно относится к ним плохо? – спросил Ангель, не обращая внимания на тираду психиатра.
– Нет, – ответил Жакмор. – К себе самой она еще более сурова. Но это не повод. Все это лицемерное самооправдание с вытекающими отсюда…
– Я думаю, она их любит, – сказал Ангель.
– Мм… да, – ответил Жакмор.
Ангель замолчал. Ему было явно нехорошо.
– Вам следовало бы отвлечься, – посоветовал Жакмор. – Покатайтесь на лодке.
– У меня нет лодки…
– Постройте лодку.
– Ну и идеи у вас… – проворчал Ангель.
Жакмор встал и объявил:
– Я пошел за кузнецом. Раз она так хочет.
– Сходите завтра, – попросил Ангель. – Дайте этому бедолаге еще один день.
Жакмор покачал головой:
– Даже не знаю. Если вы против, то так и скажите.
– Я – лицо подчиненное, – сказал Ангель. – А потом, мне кажется, что она права. Ведь она – мать.
Жакмор пожал плечами и вышел. Широкая лестница, выложенная кафелем, дрожала под его ногами. Он быстро пересек холл и оказался в весеннем саду. Оплодотворенную землю так и распирало; вызревшие волшебные семена разрывались то там, то сям тысячью огненных лепестков, которые выглядывали из зияющих прорех травяного бильярдного поля.
IV
На следующий день была среда, Жакмор, подходя к деревне, решил обойти стороной главную улицу с ярмарочной площадью. У околицы он свернул на тропу и стал пробираться огородами, где росли дико-зеленые уртикарии и куделябзии, окрещенные крестьянами кровопивой.
Развалившись на пристенках и подоконниках, вальяжно солнцевались кошки. Все было тихо и мертво. Несмотря на постоянно обгладывавшую его тоску, психиатр смог расслабиться и даже почувствовать себя, клеточно выражаясь, функциональным.
Он знал, что за домами с правой стороны течет полнокровный ручей, который чуть дальше сворачивает влево. Поэтому нисколько не удивился, увидев, что и тропинка под тем же самым углом повернула влево, – психиатр внезапно подумал, что протяженность ферм представляет собой величину постоянную.
В нескольких десятках метров от него группа людей выполняла, судя по всему, какую-то сложную работу. Жакмор быстро приближался к месту действия, а посему вскоре оказался в зоне ушераздирающего крика. Это был вопль от боли, приправленный изумлением, с ведущей нотой гнева и слабым отзвуком смирения, который никак не мог ускользнуть от чуткого слуха психоаналитика.
Он ускорил шаг и пульс. На высоких воротах из неотесанного дуба крестьяне распинали коня. Жакмор подошел поближе. Шесть мужчин прижимали животное к деревянной двери. Двое приколачивали переднюю левую ногу. Огромный гвоздь с блестящей шляпкой прошел уже насквозь, по бурой шерсти текла кровь. Так вот чей крик пронзил Жакмора.
Крестьяне продолжали трудиться, не обращая внимания на психиатра, как если бы он находился далеко отсюда, на каких-нибудь заморских островах. Только конь посмотрел на него большими карими глазами, заплывшими от слез, и оскалился, пытаясь изобразить что-то вроде жалкой виноватой улыбки.
– За что вы его? – тихо спросил Жакмор.
Один из зевак равнодушно ответил:
– Так то ж эталон-производитель. А он возьми и согреши!
– Ну и что в этом страшного? – спросил Жакмор.
Зевака плюнул на землю, но ничего не ответил. Тем временем приступили к прибиванию правой лошадиной ноги. Удар кувалды – и гвоздь ушел под шкуру, побледневшую от страха; Жакмора передернуло. Как и несколько минут назад, жеребец издал резкий, пронзительный крик. Плотно прижимая копыто к двери, палачи надавили так сильно, что суставы не выдержали чудовищного напряжения, затрещали и вывернулись в обратную сторону. Вздернутые вверх бабки образовали острый угол, начинающийся с выразительной морды. Привлеченные экзекуцией мухи уже успели облепить кровоточащие дыры.
Крестьяне, поддерживающие круп, разделились на две группы, по нижней конечности на каждую; теперь следовало прижать копыта к порогу двери. Остолбеневший Жакмор не упускал ни одной детали в производимой операции. Он почувствовал в горле набухающий колючий ком и с трудом его проглотил. Живот жеребца дрожал, грузный член, казалось, ужимался и прятался в складках кожи.
Со стороны дороги донеслись еле различимые голоса. Жакмор даже не заметил, как к бригаде присоединились огромный мужик и подросток. Мужчина держал руки в карманах, волосатая грудь вываливалась из шерстяной майки, подпаленный кожаный фартук хлопал по коленям. Хилый подросток – жалкий подмастерье – тащил тяжелый железный котел с раскаленными углями, из которого торчала рукоятка покрасневшего крюка.
– А вот и кузнец, – сказал кто-то.
– Вы все-таки поступаете жестоко по отношению к этой лошади, – не удержался, хотя и вполголоса, Жакмор.
– Это не лошадь, – сказал крестьянин. – Это жеребец-осеменитель.
– Но он ничего плохого не сделал.
– Его никто не заставлял, – произнес кузнец. – Не надо было грешить.
– Но ведь это и есть его обязанность, – возразил Жакмор.
Подмастерье поставил котел на землю и с помощью мехов раздул огонь. Кузнец пошуровал в углях, посчитав температуру достаточной, вытащил крюк и повернулся к жеребцу.
Жакмор развернулся и побежал прочь. Он мчался, выставив локти вперед, зажимая кулаками уши, и кричал, пытаясь заглушить отчаянные стенания лошади. Остановился он уже почти в самой деревне, на маленькой площади, от которой было совсем близко до церкви. Его руки опустились. Невозмутимо гладкий красный ручей, который он только что перешел по легкому деревянному мосту, даже не поморщился. Поодаль, к своей лодке, отфыркиваясь, плыл Слява; его зубы сжимали кусок бледного расслаивающегося мяса.