Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 108)
Амвон кое-как водрузили на прежнее место, и кюре открыл ставни.
– Месса окончена, – сказал он просто.
Прихожане перекрестились, мужчины нахлобучили картузы, женщины встали, и все потянулись к выходу. Жакмор направился к ризнице; ему приходилось цепляться за деревянные скамьи, чтобы толпа не вынесла его на улицу. Продираясь вперед, психиатр столкнулся со столяром, которого он узнал по большому рту и свекольному носу. Столяр злорадно ухмыльнулся:
– Видал? Вот здесь в Бога верят. И кюре нам не помеха. Он, можно подумать, знает, для чего на свете Бог. – Он пожал плечами и добавил: – Ну! Пускай! Кому от этого плохо? Одно развлечение. Здесь мессы любят. С кюре или без. Что бы там ни было, а мои ставни выдержали.
Он пошел к выходу. Жакмор не заметил, куда подевалась служанка, но решил ее не искать. Людской поток редел, и он смог протиснуться к ризнице. Он открыл дверь и прошел во вторую комнату.
Кюре вальяжно кружил по ризнице, размякнув от потока комплиментов, который выплескивал на него ризничий – рыжеватый человечек, настолько неприметный, что Жакмор с трудом вспомнил о его присутствии во время предыдущего посещения церкви.
– Вы изволили быть грандиозны! – лепетал ризничий. – Вы изволили быть само совершенство! Какое мастерство! Ваша самая прекрасная роль!
– Ах! – вздохнул кюре. – Кажется, я разделал их в пух и прах.
На лбу у него красовалась здоровая шишка.
– Вы изволили быть сенсационны! – продолжал ризничий. – Какой подъем! Какое воодушевление! А какое понимание проблемы! Клянусь самим собой, я готов преклониться, я преклоняюсь!
– Ну, будет, – сказал кюре. – Ты преувеличиваешь… Я действительно был неплох. Что, в самом деле?.. До такой степени?
– Позвольте мне, – вмешался Жакмор, – присоединиться к комплиментам господина ризничего.
– Ах! – задыхался от восторга ризничий. – Какой талант!.. Вы изволили быть… восхитительны!
– Послушайте, – сказал кюре, – вы мне льстите.
Он выпятил грудь и милостиво улыбнулся Жакмору:
– Присаживайтесь, пожалуйста.
Жакмор опустился на стул.
– Ах!.. – трепетал ризничий. – Когда вы им сказали: «Это храм, а не дождевальня», – я потерял сознание. Какой заряд! Какой талант, господин кюре, какой талант! А «Бог не любит святокос»… Настоящее искусство!
– Так оно и есть! – согласился кюре. – Но не будем задерживать нашего гостя.
– Я уже приходил по поводу крещения, – напомнил психиатр.
– Припоминаю, припоминаю, – затараторил кюре. – Итак… Мы вам это быстро устроим. Подходите к четырем. Я отзвоню без двадцати четыре. Чтобы побыстрее. И не опаздывайте.
– Благодарю вас, господин кюре, – произнес Жакмор, поднимаясь. – Примите еще раз мои поздравления. Вы изволили быть… эпически эпохальны!
– Ох! – встрепенулся ризничий. – Эпически, вот это эпитет! Эпически. Ох, господин кюре!
Радостный кюре подал руку и энергично пожал жакморовскую, протянутую ему в ответ.
– Жаль, что вы так скоро нас покидаете, – сказал кюре. – Я бы с удовольствием пригласил вас на обед… Но не смею занимать у вас драгоценные минуты…
– Я и в самом деле спешу, – подтвердил Жакмор. – В другой раз. Спасибо. И еще раз браво!
Он большими шагами вышел из ризницы, неф погрузился в сумрак и тишину. Дождь почти закончился. Выглянуло солнце. Теплый пар поднимался от земли.
XVIII
«Сегодня я получу ударную дозу, – подумал Жакмор. – Два раза в церкви за один день… в ближайшие десять лет духу моего там не будет. Ну, может быть, девять с половиной».
Он сидел в холле и ждал. Сиделка, Ангель и Клементина расхаживали наверху; шум их шагов скрадывался толщиной потолка и керамичностью плитки. Временами засранцы издавали истошный вопль, который, легко заглушая все остальные звуки, растекался по ушным раковинам Жакмора. Это Ноэль или Жоэль. Ситроэн никогда не кричал.
Беложопка томилась в праздничном – по случаю крестин – платье из розовой тафты, окаймленном широкой лиловой тесьмой, черных туфлях и черной шляпе. Она боялась лишний раз пошевелиться. Страх покалывал кончики пальцев. Она уже успела разбить три вазы.
Ангель был одет как обычно. Клементина остановила свой выбор на черных брюках и подходящем к ним пиджаке. Засранцы красовались во всем блеске целлофановых конвертов.
Ангель спустился в гараж.
Клементина несла Ноэля и Жоэля, доверив Ситроэна служанке. Он поглядывал на мать. Брезгливо топорщилась капризная губенка, но он не плакал. Ситроэн никогда не плакал. Клементина бросала в его сторону насмешливые взгляды и делала вид, что целует Ноэля и Жоэля.
Машина подъехала к дому, и все вышли на крыльцо. Жакмор – последним. Он нес кульки с сосульками, шкварками, монетками для раздачи фермерским детям и животным после церемонии.
Небо привычно хранило неизменную голубизну, сад сверкал пурпуром и златом.
Машина тронулась. Ангель повел ее медленно из-за детей. При малейшем движении служанки громко шуршала тафта. Платье и впрямь было очень красивое. Хотя Жакмору больше нравилось другое, пикейное, которое теснее облегало. В этом же – деревенщина, да и только!
XIX
Тень сгущалась вокруг Жакмора. Сидя за письменным столом, он предавался размышлениям; в темноте вяло мечталось и так не хотелось тащиться к выключателю. День выдался тяжелый, как, впрочем, и все предыдущие. В эту бурную, лихорадочную неделю было не до психоанализов, но сейчас к уединившемуся, расслабившемуся психиатру возвращалось страшное и сильное ощущение пустоты, полного отсутствия страсти, уже не замаскированное мельтешением образов. Не прикрытый желаниями, Жакмор ждал, когда служанка постучит к нему в дверь.
В отведенной ему лакированной комнате было жарко и приятно пахло деревом; близость моря смягчала знойное дыхание природы, воздух ласкал и нежил. Снаружи доносились птичьи крики и резкая трескотня насекомых.
Кто-то заскребся под дверью. Жакмор открыл. Вошла служанка и, смутившись, застыла посреди комнаты. Жакмор улыбнулся, зажег свет и плотно закрыл дверь.
– Ну? Какие мы пугливые! – приступил он.
Психиатр сразу же обвинил себя в пошлости, но, поразмыслив и решив, что пошлое не опошляется, сам себя же и оправдал.
– Садись… – предложил он. – Сюда… На кровать.
– Как можно… – пролепетала она.
– Да ладно тебе, – сказал Жакмор. – Не робей. Располагайся и расслабляйся.
– Мне раздеться? – спросила она.
– Делай что хочешь, – сказал Жакмор. – Если тебе хочется, раздевайся, если нет, то не надо. Веди себя естественно… Это единственное, о чем я тебя прошу.
– А вы тоже разденетесь? – спросила она чуть посмелее.
– Послушай, – возмутился Жакмор, – ты пришла психоанализироваться или блудить?
Смутившись, она опустила голову. Подобное невежество так поразило Жакмора, что он даже слегка возбудился.
– Не понимаю я ваших заумностей, – промолвила она. – Я же не против, вы только скажите, чего делать-то.
– Вот я тебе и говорю: делай что хочешь, – настаивал Жакмор.
– По мне, так уж лучше, когда говорят, что надо делать… Ведь не мне ж решать-то.
– Ну, тогда ложись, – сказал Жакмор.
Он снова сел за письменный стол. Она посмотрела на него исподлобья и, наконец решившись, проворно стянула с себя платье. Это было домашнее хлопчатобумажное платье в невзрачный цветочек, в которое она переоделась сразу же после крещения.
Жакмор принялся разглядывать ее крепкое, грубое тело, круглые пухлые груди, упругий живот, еще не потерявший формы. Она направилась к кровати, и он подумал, что после ее ухода он останется один на один с волнующим женским запахом.
Шла она неуклюже, наверняка из-за остатков целомудрия.
– Сколько тебе лет? – спросил Жакмор.
– Двадцать, – ответила она.
– Откуда ты родом?
– Из деревни.
– Как тебя воспитывали? Твое самое раннее воспоминание?
Он старался говорить беззаботно, чтобы расположить ее к беседе.