Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 74)

— Ловлю то, что ловится,— ответил помощник.— Еще с такой сеткой! И потом, для Гвианы еще не сезон. А занзибарские вы обменять можете.

— В этом году всем попадается Занзибар,— не унимался хозяин.— Он совсем упал в цене.

— А вода в штанине, ток в калитке, ручка двери — это хоть как-то учитывается?! — взорвался помощник.

Его худое желтое лицо сморщилось, и по всему было видно, что он сейчас заплачет.

— Это закалит вас,— невозмутимо сказал хозяин.— Ну чем заняться здесь? Скучно мне, понимаете?

— Тогда ловите марки сами,— с трудом сдерживаясь, заявил помощник.

— Я вам плачу за это. А вы — вор. Крадете мои деньги.

Теряя последние силы, помощник промакнул лоб обтрепанным рукавом. Голова гудела, словно колокол. Стол вдруг начал удаляться, и помощник стал искать глазами, за что бы схватиться. Но печка тоже ушла в сторону, и он рухнул на пол.

— Встаньте,— велел хозяин.— Нечего на моем ковре валяться.

— Мне бы поесть...— промямлил помощник.

— В другой раз пораньше возвращайтесь,— посоветовал ему хозяин.— И поднимитесь же наконец! Я не хочу, чтобы вы валялись на моем ковре! Поднимитесь, черт возьми!

Голос хозяина дрожал от злобы, он машинально постукивал узловатыми пальцами по столу.

Собрав остатки сил, помощник встал на колени. У него разболелся живот, из обожженной руки сочилась кровь и сукровица — он наспех обмотал руку носовым платком.

Хозяин быстро перебрал марки. Три из них ему не подошли, и он бросил их в лицо помощнику. Смачно чмокнув, марки радостно присосались к его щеке.

— Отнесите их туда, где взяли,— отчеканил хозяин металлическим голосом.

Помощник заплакал. Взмокшие волосы падали ему на лоб, левая щека была промаркирована. Он еле поднялся.

— Я терплю это в последний раз! — прошипел хозяин.— Мне не нужны марки в плохом состоянии. И не рассказывайте мне больше басен про ваш сачок.

— Хорошо, господин.

— Возьмите ваши пятьдесят франков.— Хозяин вынул из кармана бумажку, брызнул на нее слюной, надорвал ее почти наполовину и бросил на пол.

Помощник с большим трудом нагнулся. Его колени коротко и отрывисто потрескивали триолями.

— У вас замызганная рубашка,— сказал хозяин.— Ночевать сегодня будете на улице.

Подняв деньги, помощник вышел. Ветер усилился, и рифленое стекло перед кованой решеткой входной двери дрожало. Закрывая за собой дверь, он в последний раз взглянул на хозяина. Тот склонился над альбомом и, вооружившись большой желтой лупой, разглядывал занзибарские марки, определяя их ценность.

Помощник сошел с крыльца, прячась в длинную куртку, позеленевшую от воды марочных прудов. Ветер пронизывал старую куртку и так раздувал ее, что, казалось, на спине у помощника вырос горб, а это не могло не иметь вредных последствий для позвоночника. Помощник страдал внутренним миметизмом[43] и был вынужден ежедневно бороться с этим недомоганием, в результате больные органы функционировали нормально, сохраняя обычную форму.

Теперь уже совсем стемнело, земля излучала тусклый, невысокого качества свет. Помощник свернул направо и пошел вдоль дома. Он ориентировался по черному раскрученному шлангу, которым пользовался хозяин, когда топил крыс в подвале. Помощник подошел к трухлявой будке, в которой ночевал накануне. Промокшая соломенная подстилка пахла тараканами. Круглый вход был завешен куском старого одеяла. Когда помощник приподнял его, чтобы залезть в будку, вспыхнул ослепительный свет и раздался взрыв. В будке разорвалась большая петарда. Сильно запахло порохом.

Помощник от неожиданности подпрыгнул, сердце его заколотилось. Желая унять сердцебиение, он задержал дыхание, глаза тотчас же задергались, и он жадно глотнул воздух. В легкие проник запах пороха, и помощник немного успокоился.

Он подождал какое-то время, прислушался. Тихо свистнул. Не оборачиваясь, вполз в будку и скрючился на противной подстилке. Опять свистнул и прислушался. К будке приблизился мелкими шажками его пушистый ручной зверек. Помощник как-то умудрялся прокормить зверька дохлыми рыбами. Зверек залез в будку и прижался к нему. И тут помощник спохватился и взялся рукой за щеку. Все три марки уже начали сосать его кровь. Он с немалым трудом оторвал их от щеки, едва сдержавшись, чтобы не закричать от боли, и выбросил из будки. На влажной земле они до завтра, конечно же, проживут. Зверек лизнул его в лицо, и помощник заговорил с ним, чтобы успокоиться. Говорил он тихо, поскольку хозяин расставил всюду подслушивающие устройства: хотел знать, о чем помощник говорит наедине с собой.

— Он у меня в печенках сидит,— прошептал помощник.

Зверек преданно засопел, нежно его лизнул.

— Думаю, мне нужно что-то сделать. Нельзя позволять третировать себя, надо, несмотря на его запреты, надевать чистые рубашки, и пусть он выдает мне билеты из дерева. И потом, надо починить сачок и не давать ему дырявить его. Я должен отказаться спать в будке, потребовать себе комнату и прибавку к жалованью — невозможно жить на пятьдесят франков в день! А еще необходимо поправиться и стать очень крепким и красивым, а потом неожиданно для него восстать и спустить ему кирпич на голову. Думаю, придет время, и я это сделаю.

Он сменил позу, повернувшись на другой бок, и стал так напряженно думать, что воздух большими толчками выходил из будки через круглое отверстие и в ней невозможно стало дышать, хотя немного воздуха попало-таки в будку через щели в полу под дырявой подстилкой, но она от этого еще сильнее воняла тараканами, к тому же смердели улитки, у которых началась течка.

— Терпеть не могу эту будку. В ней холодно. К счастью, со мной ты. А в подвале бурлит вода — хозяин топит крыс. Ну нельзя же уснуть, когда в ушах стоит крысиный визг. Каждый божий вечер! И почему он так хочет во что бы то ни стало извести этих крыс и утопить их непременно в воде? Крыс ведь топят в крови.

Зверек больше не лизал его. На сером фоне светящейся земли отражался его профиль: вытянутая мордочка, заостренные ушки, желтые, с холодным отблеском, глаза. Зверек тоже ворочался, устраиваясь поудобнее, и наконец пристроился, уткнувшись носом в ляжку.

— Мне холодно,— сказал помощник.

Он начал тихо рыдать. Слезы капали на подстилку, от нее поднимался легкий пар, и контуры предметов становились смутными.

— Разбуди меня завтра пораньше,— попросил помощник зверька.— Мне надо отнести обратно эти три марки. Лишь бы он не дал мне фальшивый билет!

Где-то вдалеке послышались сначала грохот, потом пронзительный визг и легкий топот лапок.

— О!..— простонал помощник.— Опять он взялся за крыс! Я хотел бы, чтобы он сам был крысой — тогда я поливал бы его из шланга, пока он не сдохнет. Может, завтра вечером он даст мне мои пятьдесят франков. Ах, как я голоден! Крысу бы съел живьем!

Он держался за живот обеими руками и все плакал, затем мало-помалу ритм его страданий замедлился — так останавливается мотор,— и скрюченное тело расслабилось. Помощник уснул, прижавшись щекой к смердящей подстилке и высунув ноги из будки. В его пустом животе как будто перекатывали гравий.

Ползая по комнате, хозяин услышал, как пропела знакомые слова торговка перцем: она всегда возвещала о своем приходе таким образом. Хозяин встал на ноги, понял, что он и в этом положении может передвигаться, побежал в прихожую и с демонстративной грубостью открыл дверь. Стоя на крыльце, он всматривался в подходившую девушку.

Одета она была как обычно: плиссированная юбочка, едва прикрывавшая ягодицы, носки в красную и синюю полоску и болеро с большим декольте, а также красно-белый полосатый колпак из хлопка. Такая униформа утвердилась в мире с легкой руки торговок перцем с острова Маврикий.

Хозяин сделал девушке знак, и она стала подниматься по аллее. Он спустился с крыльца и пошел ей навстречу.

— Добрый день,— сказал хозяин.— Мне нужен перец.

— Сколько зерен? — спросила торговка с неискренней улыбкой: она ненавидела хозяина.

Глядя на ее черные волосы и матовую кожу, хозяин испытал такое чувство, словно ему вылили на его мужское хозяйство стакан ледяной воды (ощущение, кстати, очень сильное).

— Поднимитесь на крыльцо,— ответил он,— и я назову вам точное количество.

— А вы останетесь внизу и будете разглядывать мои ляжки? Вы этого хотите?

— Да,— ответил хозяин.

У него потекли слюнки, и он попытался обнять девушку.

— Заплатите сначала за перец,— сказала она.

— Сколько?

— Сто франков за зернышко. Вы можете сначала попробовать.

— И тогда вы подниметесь?..— прошептал хозяин.— У меня есть для вас серия занзибарских марок.

— Мой брат принес мне вчера три серии Занзибара,— ответила она, призывно усмехаясь.— Попробуйте мой перец.

Она протянула ему зернышко, и хозяин не заметил, что это было семя ядовитой гвоздики. Без тени подозрения он спокойно засунул его в рот и проглотил.

Торговка перцем собралась уходить.

— Как? — удивился хозяин.— Вы забыли подняться!

— Ах! Ах! Ах! — сказала девушка, вложив в этот возглас всю злость, на которую была способна.

Хозяин тем временем уже начал ощущать тонизирующее воздействие ядовитого зернышка и принялся яростно бегать вокруг дома. Облокотившись на калитку, торговка перцем наблюдала за ним.

На третьем круге она подала ему знак, и на четвертом хозяин, несмотря на то, что с каждым кругом он бежал все быстрее и быстрее, глянул на нее. Тогда она задрала плиссированную юбочку и даже на расстоянии увидела, что лицо хозяина сначала стало фиолетовым, затем вовсе почернело и наконец начало просто пылать. Поскольку он бежал, не сводя глаз с того, что она ему демонстрировала, то вскоре упал, запутавшись ногами в шланге, с помощью которого пытался утопить крыс. Падая, он ударился лицом о большой камень, и тот, словно в паз, вошел ему в лицо между скулами, проломив нос и челюсти. Ноги у хозяина судорожно дергались, и вскоре на земле появились две канавки, а когда носки его туфель стерлись, в канавках обозначились следы толстых пальцев.