Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 76)

Но все это было вчера, а сегодня самые сокровенные фантазии Оливье блекли в сравнении с действительностью: он за рулем своей машины, вместе с Жаклин, псом, двумя чемоданами и Майором.

Вместе с Жаклин, имени которой Оливье еще не знал.

За Руаном Жаклин грациозным жестом показала Оливье дорогу и еще ближе придвинулась к нему — теперь ее темные волосы касались щеки молодого человека.

Глаза у него затуманились, он пришел в себя лишь через пять минут и смог наконец отпустить педаль акселератора, которая ушла назад неохотно: с прежнего места она видела сквозь маленькое отверстие в нижней части корпуса добрый кусок дороги.

Дорога с большой скоростью наматывалась на шины, но усовершенствованное приспособление, созданное на основе клещей "Супер", продающихся в магазине "Велосипедист", автоматически отсоединяло ее, и, растянутая от быстрого движения колес, она падала вниз мягкими волнами. Дорожные рабочие резали ножницами образовавшиеся выпуклости; их высота возрастала прямо пропорционально скорости движения машины и в свою очередь влияла на коэффициент растяжения. Спорт неблагодарный, однако за счет сэкономленного таким образом щебеночного покрытия ежегодно строились новые дороги, и их поголовье во Франции неуклонно росло.

По обе стороны дороги стояли деревья, не принимавшие участия во вращательном движении: их надежно удерживали в земле специально для этого предусмотренные корни. Тем не менее деревья иногда подпрыгивали от неожиданности, так случилось и когда мимо них проезжала машина Оливье: она ужасно тарахтела; их ветви не касались телефонных проводов, поэтому попрыгунчики не могли быть предупреждены о том, что к ним подъезжает машина,— кстати, за попытку войти в контакт с проводами ответственные работники неминуемо подвергали нарушителей подрезке.

Птичьи гнезда привыкли к разного рода толчкам еще с тысяча восемьсот девяносто восьмого года и поэтому сохраняли теперь олимпийское спокойствие.

Маленькие облака придавали небу вид неба, усеянного маленькими облачками,— на самом деле таким оно и было. Солнце освещало, ветер перемещал воздушные массы или же наоборот — воздушные массы порождали ветер; дискутировать на эту тему можно достаточно долго, поскольку "Малый Лярусс" определяет ветер как "движение воздушных масс", а движение ветра — это и то, что двигает, и то, что движимо.

Время от времени дорогу перебегали морские свиньи, но это был всего лишь обман зрения.

Оливье все еще видел в зеркальце на три четверти Жаклин, и в сердце его зарождались смутные желания — даже Макс дю Вези[47] не сказал бы об этом иначе.

Толчок, более сильный, нежели предыдущие (их уже было несколько), вывел Майора из оцепенения. Он потянулся, поскреб физиономию пятерней, достал из кармана расческу и привел в порядок свою гриву. Вынул свой стеклянный глаз из соответствующей глазницы, поплевал на уголок носового платка и тщательно протер им упомянутое око, которое и протянул псу, однако тот от обмена отказался. Тогда Майор вставил глаз на место и наклонился к переднему сиденью, желая завязать разговор,— до сих пор Оливье и Жаклин изредка обменивались предельно скупыми репликами.

— Как вас зовут? — спросил он, облокотившись на спинку сиденья между Оливье и девушкой.

— Жаклин,— ответила она, слегка повернувшись влево и показав Майору свой профиль, вследствие чего Оливье наконец-то увидел ее фас.

Созерцание новой части Жаклин, открывшейся перед Оливье, до такой степени поглотило последнюю четверть зрения водителя, что тот не смог вовремя заметить появление на дороге одного фактора; в результате не сработал соответствующий рефлекс, и ничего не видя перед собой, кроме упомянутой уже новой части пассажирки, водитель наехал на этот самый фактор, оказавшийся козой.

Отскочив рикошетом от козы, он врезался в каменный столб, установленный хозяином авторемонтной мастерской справа от двери с тем, чтобы можно было различать правую и левую стороны. Обняв изголодавшийся по сюрпризам столб правым крылом, машина Оливье пролетела по инерции и затормозила в самой середине мастерской.

Хозяин счел своим долгом отремонтировать автомобиль, а Оливье помог Жаклин выйти со своей стороны, так как правую дверцу владелец мастерской уже снял.

Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на поиски ресторана, желательно с баром: Майору хотелось выпить.

По дороге они выяснили, что коза — первопричина аварии — осталась стоять на месте как ни в чем не бывало, цела и невредима, поскольку была деревянной, а в белый цвет ее выкрасил хозяин мастерской, желавший привлечь благодаря этому созданию новых клиентов. Проходя мимо, Жаклин погладила козу, а пес в знак симпатии оставил у одной из ее ног свой памятный след, не высыхавший еще некоторое время.

Единственный в округе ресторанчик — "Коронованный Тапир" — представлял собой дивное зрелище. В углу стояло что-то похожее на каменное корыто, в нем пылали угли, вокруг копошились мужчины, один из них ожесточенно бил молотком по куску раскаленного металла в форме лошадиной подковы. Но что еще более любопытно, рядом стояла, согнув левую заднюю ногу, с холщовым мешком на шее сама лошадь. Она что-то пережевывала могучими зубами — не мрачные ли мысли? Пришлось признать очевидное: ресторанчик был напротив.

Майору и псу подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки, стаканы и солонку-перечницу с горчичницей посередине да еще и принесли что-то поесть. Перекусив, Майор выпил стаканчик какой-то бурды и отправился вместе с псом переваривать пищу в поле люцерны.

Оливье и Жаклин остались одни в тени грабовой аллеи.

— Так, значит, вы знали, что я еду в Каркассон? — спросил Оливье напрямую.

— Нет,— ответила Жаклин,— но я счастлива, что и вам туда надо.

Не выдержав обрушившегося на него счастья, Оливье задохнулся и начал дышать, как человек, которого душат,— единственное, чего ему не хватало для полного сходства, так это смеха палача.

Понемногу он взял себя в руки, снова преодолев робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин, сидевшей напротив,— и сразу же вырос в своем представлении на полголовы.

Птицы под грабами шумели не меньше ослов и бросались крошками хлеба и камешками. Это веселое окружение вскружило Оливье голову — и та пошла кругом.

— Вы туда надолго? — задал он новый вопрос.

— Я думаю провести там все каникулы,— ответила Жаклин с улыбкой более чем волнующей.

Оливье подвинул руку еще ближе к девушке, и от пульсации крови в его артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из стаканчиков, а когда биение крови вошло с ним в резонанс, стаканчик не выдержал и лопнул.

Оливье снова набрался смелости и продолжил:

— Вы едете к родственникам?

— Нет,— ответила Жаклин,— я остановлюсь в отеле "Альбигоец", неподалеку от вокзала.

Он присмотрелся и увидел, что волосы у нее вовсе не такие темные, особенно в лучах солнца, как сейчас, а маленькие веснушки на руках, загорелых от частого пребывания на воздухе — от этого еще не то бывает,— будоражили его, и Оливье покраснел.

Наконец, собрав все мужество, которое он зажал в левый кулак, оставшейся рукой Оливье накрыл ближайшую к нему ладошку Жаклин — какую именно, смельчак не знал, поскольку вся она спряталась под его громадной лапищей.

Сердце Оливье стучало так громко, что он даже спросил: "Кто там?", но сам заметил: Жаклин руки не отняла.

Вот тогда распустились все цветы, а окрестности наполнились чудеснейшей из мелодий. Это Майор исполнял Девятую симфонию в сопровождении хора. Он принес известие: автомобиль исправен.

Они проехали Клермон, и теперь машина тарахтела между двумя рядами электрических столбов, наполнявших воздух превосходнейшим ароматом озона.

За Клермоном Оливье нацелился точно на Орильяк. Сейчас у него не было надобности менять траекторию движения, руль не нуждался более в его правой руке, и рука Жаклин снова была в ней.

Майор с наслаждением вдыхал упоительный аромат столбов, нос он держал по ветру, а пса на коленях. Напевая печальный блюз, он пытался вычислять в уме, сколько дней он сможет прожить в Каркассоне, имея двадцать два франка.

Нужно было поделить двадцать два на четыреста шестьдесят. В конце концов у него разболелась голова, и результат перестал его интересовать. В итоге Майор принял простое решение: прожить месяц в лучшем отеле города.

Один и тот же ветер щекотал ноздри Майора, развевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие виски разволновавшегося Оливье. Переводя взгляд от зеркальца, он видел рядом со своей правой ногой прекрасные, из кожи еще живой ящерицы, туфельки Жаклин с золотой застежкой, стягивавшей рот рептилии, чтобы не слышно было ни звука. Очертания ее точеных икр янтарного цвета рельефно выделялись на фоне светлой кожаной обивки переднего сиденья, кожу на котором пора уже было заменить: она была в клочки порвана, так как, устраиваясь поудобнее, Жаклин все время меняла позы, но Оливье это нисколько не волновало — ведь это будет память о ней.

Дороге теперь приходилось прилагать немало усилий, чтобы держаться прямо под колесами машины. При выезде из Клермона Оливье сделал настолько точный прицел на Орильяк, что свернуть хотя бы немного в сторону было делом невозможным. При любом незначительном отклонении руль поворачивался на несколько градусов и заставлял дорогу возвращаться в заданное положение ценой невероятных усилий — доходило до судорог. Она вернулась в исходное положение лишь поздней ночью, чрезмерно растянутая, вся измотанная, вследствие чего имели место частые столкновения.