Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 77)

Сначала они проехали Орильяк, затем Родез, и наконец перед взорами путешественников предстали рубежи тропической Оверни. На картах эта местность обозначена как Лангедок, но геологи не могут ошибаться.

За Орильяком Оливье и Жаклин пересели назад, а Майор и пес взялись вести машину. Одним поворотом разводного ключа Майор вернул зеркальце в прежнее положение — теперь он мог, не отвлекаясь, отдаться изучению преодолеваемого пути.

Пейзажи тропической Оверни исчезли с наступлением ночи, но снова почти тотчас же появились — пес включил фары.

За час до Каркассона было только двенадцать, но когда они въехали в Каркассон, был уже час.

Номера для Жаклин и Оливье были забронированы давно, а Майор в сопровождении пса счел весьма удобным приостановиться в постели одной из горничных отеля, а затем и в самой горничной. Так он и остался там и уснул в тепле. Он решил поменять номер завтра, выбрав его с особенной тщательностью.

К завтраку они собрались вместе, за круглым столом. Пес сидел под ним на равном удалении от каждого из путешественников и стал в результате своеобразной средней ножкой этого стола.

Одно движение Майора — и из ножки он снова превратился в пса. Майор направился в сад при отеле, и пес последовал за ним, виляя хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал стомп и протирал монокль.

Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в разные стороны: их смущали коричневые перекладины на потолке.

Солнце рисовало портрет Жаклин на фоне окна, не один раз переделывая работу, но в конце концов было достигнуто полнейшее сходство — девушка была действительно прекрасна и соблазнительна.

Совсем еще молоденькая. Кожа на щеках гладкая, свежая, редкого, изумительного оттенка — чайной розы. Бронзовые волосы еще больше подчеркивали ее необычную красоту. Довершали портрет чистые светлые глаза. Оливье открывал чудо природы — ничего подобного ранее он не видел.

Оливье был на седьмом небе от наслаждения — так вкусен был абрикос. Сначала он проглотил его, потом отрыгнул на манер жвачных животных. Он чувствовал себя все более счастливым, и как объяснить это божественное состояние, если отбросить Жаклин?

Девушка грациозно поднялась, отодвинула стул и подала Оливье руку.

— Давайте погуляем до обеда,— сказала она.

В табачной лавке напротив вокзала Майор покупал открытки. Он набрал их на двадцать один франк, а оставшиеся двадцать су бросил псу из нежности — чего не сделаешь для друга...

Майор проводил Оливье и Жаклин мутным взглядом своего единственного глаза. Второе же око по-прежнему оставалось стеклянным.

Жаклин и Оливье шли под руку полем.

Она была в светлом полотняном платье и легких сандалиях на невысоких каблуках, и солнце все никак не могло выбраться из ее волос.

Майор начал насвистывать вместо стомпа медленный танец и устроился поудобнее на террасе привокзального отеля "Альбигоец".

Дорога через поле, как и все дороги, что идут через поле, особенно хороша, когда идешь по ней не один. Она состояла из самой дороги, промежуточной зоны поле-дорога, разделенной на полосу травянистой растительности, неглубокую канаву и полосу лесопосадки; наконец следовало само поле со всевозможными ингредиентами, как-то: горчица, рапс, пшеница, а также различные и безразличные животные.

А еще были Жаклин, и ее длинные ноги, и высокая грудь, подчеркнутая белым кожаным поясом, и почти обнаженные руки — их закрывали только рукавчики-"фонарик", такие легкие, что, казалось, их сдует и они улетят вместе с сердцем Оливье, привязанным к ним на кусочке аорты, достаточно длинном, чтобы сделать узел.

Когда они вернулись с прогулки, Жаклин выпустила руку Оливье и на ней остался светлый след ее руки, но на теле девушки следов не было никаких.

Должно быть, Оливье был слишком робок.

Они подошли к привокзальной площади как раз в тот момент, когда Майор поднялся со своего места, чтобы отправить по почте одиннадцать открыток, исписанных им в мгновение ока, а зная, что открытки были по девятнадцать су штука, подсчитайте, сколько их еще осталось у Майора.

В отеле их ждал обед.

Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался, спасаясь от блох. Оливье к тому же, выходя из своего номера, отдавил ему хвост — прозвенел звонок на обед, и он спешил.

А как хорошо было вчера, какую замечательную совершили они прогулку на реку... Но тут пес зарычал: поймав наконец блоху, он смог сосредоточить внимание на Оливье.

Жаклин в белом купальнике лежала на берегу, и вода на ее волосах была словно жемчуг, а на руках и ногах — как блестящий целлофан, а на песке под ней — просто вода. Оливье наклонился и дружески потрепал пса по спине — тот в ответ снисходительно лизнул ему руку.

Но Оливье так и не решился сказать ей те слова, которые стесняется произнести робкий человек. Он вернулся с ней в отель поздно, но, как и во все предыдущие вечера, пожелал ей всего лишь спокойной ночи.

И вот он решил, что сегодня утром скажет ей эти слова.

И тут, заслонив Оливье, отворилась дверь комнаты Майора, и из нее вышла Жаклин в белой шелковой пижаме. Ее крупные груди были открыты. Она прошла по коридору к себе в номер — одеться, причесаться...

Никогда теперь уже, наверное, не закроется дверь в комнату Майора: ее петли заржавели от соленых слез любви...

ВЕЧЕРИНКА У ЛЕОБИЛЯ

Веки Фолюбера Сансонне, на которые, проникая через решетчатые ставни, падал преломленный солнечный луч, светились изнутри приятным красно-оранжевым цветом, и Фолюбер улыбался во сне. Он шел легким шагом по гравию, теплому и ласковому, в саду Гесперид[48], и красивые звери с шелковистой шерстью лизали ему пальцы ног. В этот момент он проснулся, осторожно снял с большого пальца ноги Фредерику и вернул ее на исходную позицию — завтра утром ручная улитка снова доползет до него. Фредерика фыркнула, но не промолвила ни слова.

Фолюбер сел в кровати. Каждое утро он на какое-то время погружался в размышления, и днем уже думать не нужно было; тем самым он избавлял себя от многочисленных неприятностей, которыми так полна жизнь людей беспорядочных, въедливых и беспокойных: во всяком действии они видят предлог для размышлений, бесконечных (простите за длинную фразу), а часто и беспредметных, поскольку о самом предмете они забывают.

Вот о чем надо думать:

1) во что одеться;

2) что съесть на завтрак;

3) как развлечься.

Вот и все: сегодня было воскресенье, и вопрос о том, где раздобыть деньги, был уже решен.

Фолюбер по порядку обдумал все три проблемы.

Он тщательно умылся, основательно почистил зубы, высморкался при помощи двух пальцев и стал одеваться. По воскресеньям он начинал, как правило, с галстука и кончал туфлями — прекрасная гимнастика. Он достал из комода пару модных носков с рисунком из чередующихся полосок: синяя полоска — просвет, синяя полоска — просвет и так далее. Когда носишь такие носки, можно красить ноги в любой цвет и его видно между полосками. Фолюбер был человек застенчивый и выбрал яблочно-зеленый.

В остальном его сегодняшний гардероб был обычен, если не считать голубой рубашки. Еще он сменил белье, поскольку думал о третьем пункте программы.

Завтракал он селедкой, политой нежным маслом, и хлебцом, свежим, как глаз, и, как глаз, обрамленным длинными розовыми ресницами.

После этого он окончательно углубился в размышления о третьем пункте.

Сегодня был день рождения его друга Леобиля, и в честь этого события тот устраивал вечеринку.

При мысли о ней Фолюбер еще сильнее задумался. Дело было в том, что он страдал комплексом застенчивости и втайне завидовал смелости тех, с кем должен был увидеться вечером: ему хотелось бы обладать ловкостью Грузнье в сочетании с пылкостью Додди, очаровательной элегантностью шефа Абадибабы или же пиратской лихостью любого из членов Лориентского клуба.

У Фолюбера были красивые каштановые волосы, глаза с притягательной поволокой и прелестная улыбка, которой он покорял все сердца, даже не подозревая об этом. Но он никогда не осмеливался воспользоваться достоинствами своей внешности и всегда сидел в стороне, одинокий, в то время как его товарищи лихо отплясывали с красивыми девушками свинг, життерберг и галуазский барбет.

Это часто повергало его в уныние, однако ночью он утешался снами. В них он был беспредельно отважен, его со всех сторон обступали девушки, умоляя оказать им честь и потанцевать с ними.

Фолюбер вспомнил сон, который он видел сегодня ночью. Ему приснилось очаровательное юное существо в платье из голубовато-лилового крепа. На плечи девушки падали светлые волосы. На ногах у нее были туфельки из синей змеиной кожи и забавный браслет, который он не мог припомнить в точности. Во сне она его сильно полюбила, а в самом конце они ушли вместе.

Наверняка он ее поцеловал, а может, она позволила ему большее.

Фолюбер покраснел. У него еще будет время подумать об этом по дороге к Леобилю. Он пошарил в кармане, проверил, достаточно ли у него денег, и вышел купить бутылку ядовитого аперитива, дешевле и не бывает,— сам он не пил вообще.

В то время как Фолюбер просыпался, Майор, разбуженный осипшим голосом своей нечистой совести, спустил ноги на липкий пол спальни, ощущая во рту привычный привкус перегара.

Его стеклянный глаз зловеще сверкал в полутьме, освещая пакостным светом шейный платок, который Майор в настоящий период расписывал,— относительно благостный замысел (насколько это возможно в случае с Майором) обретал постепенно черты чего-то очень скверного, и Майор понял, что сегодня ему предстоит совершить нехороший поступок.