Борис Ветров – Приключения «чебурашки» (страница 2)
– А ты где брал?
– Да в ресторане. Там баба у меня работает.
– Жена?
– Да не, так…ей пустую бутылку тока отдавать надо. Ну, рупь сверху.
– Ух, ни хрена себе, целый рупь. Это ж две пива и почти пачка «Беломора»!
– Но так, а чего хотел-то! «Столичная»!
Между тем пиво и водка закончились. Мужики уступили место на скамье другим свежевымытым мужикам. В буфете остался лимонад. За ним повадилась бегать ребятня. Когда за прилавком стояла не злющая татарка Фая, а анемичная одышливая Тая, лимонад им доставался. Фая же в самом начале рабочего дня вешала табличку: «Пиво – воды только для моющихся». В магазинах детские напитки появлялись редко.
В этот раз бутылку купили два пацана лет по десять. Они выпили ее, сидя на сырых бревнах в тихом проулке за заводским клубом. В чахлом военкоматовском скверике пищали воробьи.
Одни пацан достал из недр коричневой куртки – судя по размеру, перешедшей от старшего брата, окурок, и задымил. Сделав пару затяжек, передал другу.
– Я вчера такой у батьки стырил из пачки две штуки «космоса». Он даже не заметил, прикинь?
– А чего тогда бычок курим? Или сам выкурил?
– Да не, Волоха отобрал. Сегодня утром. Козел.
– Но, козел. Он у меня вчера двадцаток забрал.
Приятели замолчали. Четырнадцатилетний хулиган Волоха регулярно портил им жизнь. И, как назло, он сам появился из-за угла. Хотел пройти, да увидел приятелей.
– О, шпана, здорово! – вроде бы приветливо поздоровался он и даже протянул руку – мосластую, с грязными ногтями, но увенчанную у основания большого пальца татуировкой Л.Т.В.
Пацаны недоверчиво поздоровались с районным «шишкарем».
– Мелочи давайте?
– Нету, Волоха, вот только что лимонад купили.
– А где лимонад?
– Выпили…
– А мне оставили? – Волохе нужен был повод.
– Мы откуда знали, что ты придешь.
Волоха взял бутылку. Осмотрел ее, словно впервые увидел. Сейчас он, небрежно размахнувшись, швырнет ее под ноги пацанам, осколки брызнут в стороны, распугивая воробьев, и только уцелевшее донышко будет блестеть на солнце, искрясь свежими сколами.
Но не бросил. Заметил Волоха своих приятелей – Родю и Француза, они деловито шли в гастроном, и по деловитости этой Волоха понял, что день удался. Он оставил бутылку пацанам, и двинулся за друзьями, а несостоявшиеся жертвы рванули в другую сторону. Бутылка осталась стоять возле бревен.
Подобрала ее Нина Трофимовна – уборщица из клуба ТРЗ. Оглядела со всех сторон, вытряхнула последние капли лимонада и сунула в дерматиновую коричневую сумку с обмотанными синей изолентой ручками.
Дома у Нины Трофимовны пахло вареным черносливом – у старика опять был запор. Сам он лежал на боку, на широкой старой кровати, застеленной зеленым пледом, и смотрел фильм про войну, повторяя через каждую минуту: «Понятно?», или: «Вот так вам, падлы!». Сам он не воевал – стране нужны были грамотные опытные машинисты. Но фильмы про войну любил.
Из второй комнатушки, такой же жаркой и душной, выпорхнула худая девочка лет шести, в пуховых носках и с жидкими косичками.
– Ой, это кто к нам пришел? – умилилась Нина Трофимовна, и лицо ее поплыло в ширину, – внученька моя пришла… ты с ночевкой?
– Ага, – деловито кивнула внучка, – папка в запое опять!
– Ох уж этот папка, ну ничего, сейчас мы суп варить будем, деда кормить. Старик, иди, готов твой чернослив. Может Бог даст, просресси наконец – то.
Вечером старики шепотом орали друг на друга на кухне, внучка спала.
– Гнать его надо метлой поганой, – надрывалась Нина Трофимовна, машинально сгибая конфетную бумажку в узкую полоску, была у нее такая привычка. – Ты посмотри, что делает тварь такая, месяц как человек работает, три месяца пьет. Нет, я завтра пойду, так и скажу – или лечись, мил человек, или вот Бог, а вот и порог!
– Но! Так он тебя и послушает. Шандарахнет еще чем-нить по черепушке, и что я один на старости лет делать буду? С него-то, алкаша, что возьмешь? Тут, я думаю, надо что бы Лидка заявление какое на него написала. В профком, например. Ты завтра-то лучше с ней поговори.
– А ты бы сам и поговорил, лежишь тоже целый день, как этот, да воздух портишь. Отец все ж таки. Сам бы и сходил.
– Да куда я пойду, ты видишь – колики меня замучили, шагу сделать не могу, ажно пополам сгибает.
– Жрать надо меньше! Нажресси и стонешь как раненый мерин.
– Это ты что? Намекаешь, что я на твои, что ли, жру? Да я ж всю жизнь горбатился! Это уж сейчас прижало. Я себе на тарелку супа заработал и пенсия то у меня побольше твоей будет, а то, что ты полы ходишь мыть, так это от жадности своей. Думаешь, что тебя на тот свет с деньгами пустят?
– От дурак – то, да разве я себе? Помру – так хоть дочке с внучкой что-то да останется. Может хоть когда добрым словом вспомнят…
– Зять тебя добрым словом вспомнит. Как раз ему на месяц хватит твоих капиталов.
– Тьфу, поперечина старая, ему слово, а он тебе десять…
Старики раздраженно разошлись спать. Нина Трофимовна пошла к внучке, а дед еще долго ворочался на кровати, вздыхал и озабоченно трогал живот.
Через пару дней Нина Трофимовна, с сумкой и внучкой пошла сдавать посуду.
Старый магазин «Светофор» был популярен в округе. ОРСовское снабжение позволяло выставлять на витрины болгарские компоты и маринады, куриц, а иногда и колбасу. Правда, в этом случае, невесть как оповещенное население окрестных кварталов занимало очередь с шести утра. Зная, что давать будут не больше килограмма в руки, почти все тащили с собой детей. Те, что помладше, спали на руках у матерей в темной тишине толпы, старшие устраивали тут же игры или драки, и одергиваемые окриками, понуро возвращались в очередь, что бы через пару секунд опять улизнуть. Когда, наконец, с той стороны начинал скрежетать засов, толпа напрягалась, все становились собранными и немного торжественными, и нервно оттесняя друг друга, втискивались в магазин.
Сегодня в «Светофоре» было буднично. На крыльце зеленого дома, обитого вагонкой, спорили мужики.
– Да хрена ли твоя «Яблочная»? На два глотка и нет ее и хоть бы хрен! Ерша надо!
– Херша! Ты посчитай сперва, а потом говори. На ерша еще тридцать копеек не хватает!
– Не ссы ты, щас найдем. О, Вадик, – окликнул кого-то апологет ерша, и спор прекратился мгновенно.
Бутылку поставили в ячейку ящика и отволокли его в подсобку. Там было холодно и накурено. Грузчик сел на мешок перловки, скинул верхонки, и задумался.
В этой подсобке бутылка прожила два дня, на третий она опять прибыла на пивзавод. И опять гулкий моечный цех.
– Ну, отгуляли?
– Ой, да не говори, слава тебе, Господи!
– Народу-то много было?
– Да все кого звали, кроме тебя!
– Ну, видишь, как оно вышло-то, все некстати.
– Да не говори.
– Ну как отгуляли-то?
– А хорошо. Свидетелю тока руку сломали, и все.
– О как!
– Да невесту-то воровали. В другой подъезд утащили, а мой-то с другом побежали отбивать, ну тому руку дверью и прищемили. Да он тока на второй день и заметил, когда рука опухла. Пиджак не мог надеть.
– Что подарили-то молодым?
– Ну, те родители квартиру купили кооперативную. Да я тебе говорила. А я – холодильник. Сватья-то добрая змея оказалась, все повторяла на свадьбе – ну молодые на все готовое придут, не то, что мы жили. Одни родители квартиру, другие – холодильник. Это она намекала, что мы подарок то бедный сделали. Так не все же воруют-то, как они.
– Да ты что? Воруют, что ли?
– А ты думаешь, быков-то они на мясо сами выкармливают? Да в общем стаде, колхозном. И корма прут оттуда же.
– От жуки!
– Да уж дадут они моему жизни-то, чувствую …