Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 2)

Глаза Неверова так и выкатились, язык мгновенно пересох: Хам назвал шефа по имени и отчеству и даже присовокупил фамилию – и это при первой категории секретности.

– Вы что… вы и его знаете?

– А как же, как же, – жеманно бормотал Хам, – знаю, знаю… занудный теоретик.

– Ну-ну, – настороженно предупредил Неверов. – Не то по кабачку врежу.

Хам подобострастно улыбнулся, как бы защищаясь, выставил вперед узенькую ладошку:

– Нет, нет, вовсе ничего пахан, стар, скоро того… а так ничего, неприсоединившийся.

В это время выше, за потолком взревел дерзкий летчик:

– Убью, вы-ыдра! Мы-мыло сварю!

– Шутничок, однако, мы-мылый, – подмигнув, Хам веселенько кивнул в потолок.

– С ума когда-нибудь сведет этот мылый, – со вздохом признался Неверов. Хам так и встрепенулся.

– Все будет сделано, мой академик. Уже не извольте волноваться. – Он так и пронзил Неверова сверлящими глазками и произнес как заклинание или заговор: – Все будет в законе, мы уже понимаем друг друга, мы – необходимы друг другу. Вы будете жить под моей эгидой: надежно, прочно, прогрессивно. Мы заключаем союз «Теопрак». – И вновь Хам перешел на игривый тон: – Этот, понимаете ли, летунчик, – он ткнул большим пальцем вверх, – в первой молодости перегнил сифилисом, а теперь бесплоден, а по незнанию обвиняет свою молодуху… Вот что, – Хам хлопнул в ладоши и потянулся к телефону так, что было ясно – просит услужить, пододвинуть аппарат. – Мы этого друга отправим на полгодика к товарищу… короче, полечим от алкоголя – любого из них от алкоголя лечить можно, столетие даром не прошло. А за это время его молодушка пойдет на поправку. Вот и счастливы будут. Отличненько! – И Хам с остервенением, точно вонзая остренький полированный пальчик в гнездышки, начал вращать номерной диск телефона…

Неверов, уже задумчивый, вышел на кухню, а Хам, поигрывая голосом, покашливая и усмехаясь, то и дело перекидывая одну ногу на другую, вопил в трубку:

– Король, Король, мой милый Король! Я от Дантона. Забери ты этого затруханного алкаша! Да нет, не Дантона, а над – летунчика, пилотика. Ну да, мешает, пьет, бабу бьет, шумит… Ради науки – увези. А мой академик объяснит ей теорему Безу… Хи-хи-хе, – радостно повизгивал Хам. – Адресок? Улица Альберта, ну да, Эйнштейна, дом 44-бланш, квартирка над нами. А кто над нами вверх ногами, – пропел Хам. – Квартирка 13, хорошая цифирка… И чтобы до обеда, – коротко и строго заключил Хам.

К тому времени Неверов сел работать, и Хам тихо положил трубку, тихо собрал посуду со стола, понес на кухню с тихим ворчаньем:

– Дуреху заставить хоть посуду мыть, не мне же этим заниматься.

Вполне довольный собой, Хам мирно отдыхал на диване, когда в квартире 13 уже завязалась приглушенная возня. Летун пьяно возмущался, его женушка беспомощно всхлипывала, а залетный мужской голос внушительно ворковал:

– Не волнуйтесь, товарищ, не волнуйтесь, гражданочка. Медицинское освидетельствование – ни больше ни меньше… Вот вам, прошу, милая, документик под круглой, под гербовой, значит, печатью – под гербовой! – там и адресочек… Товарищ, товарищ, вы же советский гражданин, прошу не сопротивляться, иначе я велю применить силу, силу закона…

«Ах, Король, какая оперативность! Наверно, погоняли машину с сиренкой. Ах, Король, умница Король!» – восхищенно соображал Хам, под нос себе мурлыча песенку:

– Ах, Лондон-папа, Одесса-мама и теща дерзкая – Москва…

3

– Послушай, Хам, – как-то вечером, досадно морщась, обратился Неверов. – Может, мне жениться? Ведь и так бывает… Плакала, говорит, что у нее «того». – И Неверов нелепо провел ладонью вниз от солнечного сплетения.

Хам, визгнув, так и подскочил на стуле.

– Что за детство! Что за ребячество! За что, за что на мою голову контузии!.. Как говорил наш уважаемый Самуил Кант – блеф! Во-первых, Катька в законном гражданском браке, а законы обязывают, не то и под суд можно. Во-вторых, какая женитьба! Работать надо, думать надо, а не жениться! В-третьих, нюнит она от счастья, радуется, что у нее «того», это самое. Пусть уже и радуется, пусть гордится – ей, дуре, повезло. – Хам замолчал, хмыкнул, но тотчас взорвался с новой силой: – Если мешает, я ее буду гнать, гнать, гнать! Но, простите, не заниматься же мне этими фартучными делишками! Я и рожден под пентаграммой ученого секретаря! – Хам сорвал с себя в кружевной оторочке фартук, скомкал, хлопнул его на стул и яростно заколотил тяжелой ложкой по трубе центрального отопления. – Катька, стерва! Спускайся, приказываю! – взвыл он. Хам дурачился, Неверов понимал это, но усмехался невесело.

Третий месяц Катя из тринадцатой ежедневно, а нередко и еженощно оказывалась в квартире Неверова. Как столковался с ней Хам – не известно, но Катя появилась в квартире в тот же день, когда увезли ее летуна. Сначала Неверов и не замечал ее, однако неделю спустя в его пропыленной квартире стало легче дышать – пыль исчезла, а запах кофе перемешался с нежным запахом духов. Заметил. Но и Хам, и Катя ухитрялись никогда не мешать, не быть в тягость.

– Да мы с Катькой ангелы! – балаганно восторгался Хам и непременно пощипывал Катю за бочок. Катя смущенно краснела и взглядом просила у Неверова защиты…

Когда Неверов впервые при свете ночника пристально смотрел в ее лицо, восхищаясь правильностью пропорций, Хам, кряхтя, укладывался спать на кухонном столе – он ворчал:

– О, хамство, на какие жертвы приходится идти ради науки. А кто оценит, кто оценит такое самопожертвование… Хам на кухонном столе, а Катька, стерва, на мягком диване с будущим академиком…

«Ах, Катя, Катя… Какое имя! Если бы я был астрономом, то вновь открытую звезду назвал бы – «Катя»… Шеф волнуется, он всегда так, когда близится завершение… Странно, почему у нее всегда влажные губы? Температура меняется – то холодные, то горячие, но всегда влажные. Катя, Катя. Что бы такое придумать, чтобы она была счастливой?.. К черту всех! Они мешают – к черту!» – примерно так – сумбурно – всю первую неделю думал Неверов. Новая область втиснулась между математикой и физикой и не давала покоя, требовала определения.

Однако вскоре он вновь перестал замечать Катю – она обрела свойство вещи, предмета: как кофейная чашка – вспоминается, когда время пить кофе. Но когда у нее открылось «того», Неверов вновь думал о ней. Смутно тревожили слезы, потому что он не мог объяснить их.

Послышались шаги, стукнула дверь, вошла Катя. В темно-синем платье с белым жабо, на ногах темно-синие домашние туфли «а-ля пудель». Лишь на мгновенье она задержалась в дверях, смущенно улыбнулась, но уже тотчас ринулась на Хама:

– Ты что, пластмассовый, как в набат барабанишь! Ты что глотку дерешь на весь дом! – И Катя ладошкой шлепнула его по кабачку. Хам самодовольно шмыгнул вечным насморком и, видя, что сбоку на платье застежка-молния не застегнута, визгнул от восторга:

– Что, Катька, уже не сходится?! То ли будет месяца через четыре!

Катя смутилась, опустила взгляд.

– Не твоего ума дело, вот. Что будет, то и будет, – беспомощно защитилась она. А Хам так и захлебнулся:

– Катька, дело-то это в аккурат и моего ума, а уж остальное, пардон, не моего! – Он корчил рожу, подмигивал в сторону Неверова. А Неверов вдруг нахмурился.

– Прекрати. Пошел вон!

– Уже, уже пошел, уже пошел, мой академик, уже, – пятясь, угодливо пробормотал Хам и смылся на кухню.

4

Работалось день ото дня легче, мыслилось глубже. Дома порядок и никакой заботы: вовремя дымился кофе, шипели завтраки и ужины; обедал Неверов обычно в институте или вовсе не обедал. Во всю стену встали стеллажи, книги с пола, с подоконника и со стола выстроились по полкам. Так, по определению Хама, создавался мини-уют. В знак благодарности Неверов купил Хаму стального цвета с синей ниткой костюм-тройку и великолепные на мягком ходу туфли. Хам был тронут, но категорически потребовал галстук-бабочку и ермолку.

– Да, да, ермолку бархатную, голубую…

Механически перелистывая новую публикацию шефа, Неверов согласился с ермолкой и спросил:

– А что это у тебя за шрамы на ноге? Да и прихрамываешь ты чуток. Воевал?

Хам кашлянул в кулачок:

– Нет, мой академик, я не воюю, хотя правильнее – я постоянно воюю, потому что жизнь – это борьба… А шрамы, о, шрамы! Вот когда я убедился, что и гении не все гениальны. Вы, мой академик, тотчас поняли, что моя миссия, моя эгида – благо, без меня жизнь обретает суету.

– Да, да, – рассеянно согласился Неверов, – без тебя будет хуже, ты как промежуточная функция…

– И не только, ведь наша обоюдная деятельность только начинается, – ввернул Хам. – Так вот, решил я как-то посодействовать одному небездарному юноше. А он и окажись психом, чухнутым. (Десять лет безрезультатно лечат!) Идиот, одним емким словом. Хлопал, хлопал он на меня своими гениальными зенками, да и взвыл: «Иуда!» Схватил топорик да хрясь по копыту, по ноге, значит. Его в больницу, меня – в музей. Очнулся от адской боли – это мне уже клеймо с инвентарным номером на ногу всобачивают. Пришлось терпеть. Ладно не на лоб… Что дальше? О, дальше! Дальше я воздавал по заслугам. Они запомнят 23107425 – мой инвентарный номер! – Хам победно запосверкивал глазками. Он аккуратно размял сигарету с фильтром, на огне газовой зажигалки прокалил фильтр, прикурил и тотчас пустил цепочку бисерных колец. – В первую ночь моей музейной жизни я определил, что к чему, во вторую ночь определил, что куда, третьей ночью позвонил за пределы – причем звонил из ученого кабинета, которым заведовал Растяпин, великолепная кликуха! – и попросил транспорт. Короче, организовал великолепную вывозку – ну, кое-какие иконки с окладами, кое-что из раскопок, из чеканного золотого – на миллионы международных пятачков. Но это так, ради проучения, – морщась, заключил Хам.