Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 1)
Борис Споров
Иван Пророк ХХ века
© Споров Б. Ф., наследники, 2026
© ООО «Издательство «Вече», 2026
Иван Пророк ХХ века[1]
1
О далекие славные времена – давно минувшие, но незабвенные! В ту пору еще молодой кандидат наук Иван Неверов жил в однокомнатной квартире многоэтажного дома на окраине новой Москвы. Место было тихое и удобное. За обширным загородным пустырем, поросшим мелким кустарничком, в лиственной жиденькой рощице желтели и розовели роскошные корпуса НИИ – там и процветала деловая жизнь Неверова.
Сам по себе, хотя с юности и в очках, был Иван Неверов привлекательным: рослый и отменно крепкий; крупные, резкие черты волевого лица и окатистые белые зубы; карие глаза, пристальные, но как будто неуловимые; русые волосы, вечно ниспадавшие, скрывали высокий лоб. Ничего не скажешь – уродился молодец.
Знатная пора: впереди будущее – все впереди. Что такое двадцать пять лет, если из этих двадцати пяти извлечь годы на глупое детство, на обязательную школу, на обязательный институт, на обязательную аспирантуру?! Много прожито, но ведь и пройдено много. И совсем не случайно на защите шеф сказал: по кандидатской работе Неверову можно было бы защитить степень доктора физики и математики, но спешить некуда – время терпит. Приятно для слуха, однако сам Неверов считал иначе: и время не терпит, и спешить есть куда. Уже тогда он жил наукой, ощущал в себе ее присутствие, как поэт ощущает звук слова, как наслаждается композитор предтечей гармонии. Уже тогда Неверов не сомневался, что в мире нет ничего невозможного, ничего случайного: мир велик, но и един, малое вмещается в большом, большое – в малом, все бескрайнее внешнее лишь продолжение собственного Я. Уверенный, что в конце концов познает и себя и мир, он был вполне удовлетворен, что оказался мыслящим существом именно в пределах Земли. А если так, то Земля – лаборатория Вселенной, ее познавательный аппарат, мозг.
Любил Неверов кофе, одиночество и ночь. По ночам, когда окраина мирно спала, а дорога вдоль домов освещалась лунным или звездным светом, ходил он и на прогулки…
Неверов шел по гулкому осеннему асфальту.
Мысленно, без напряжения он расщеплял, уплотнял, смещал – и все складывалось, все стыковалось. Еще год, два – и они с шефом потрясут умы. Захватывало дух… И все бы хорошо, но раздражали необъяснимые сомнения.
А завязывалось как будто с мелочей. То сосед этажом выше, летчик, напомнит, что кроме теории есть и практика – жизнь. То вдруг в короткие промежутки отдыха охватит нелепая тоска: не с кем общаться. Пытался Неверов по совету старой профессорши завести кошку, а потом и собаку – ничего не вышло. Мало того что приходилось сутками жить в институте, так и в обычные дни Неверов забывал кормить четвероногих. Требовалось существо, которое само о себе позаботилось бы и в любое время могло быть собеседником. Ему жениться бы, но об этом Неверов не хотел и думать… А непонятные сомнения вновь и вновь являлись и мучили – отвлекали от науки, и даже наука, увы, в такие минуты казалась сомнительной.
Как головную боль переживая приступ неудовлетворенности, Неверов ворчливо выругался:
– Тьфу, черт возьми… хоть провались.
И не то оступился, не то споткнулся – едва не упал, в то же время почувствовав, как за ногу кто-то схватил, цепко и захватисто. Неверов дернул ногой, отлягиваясь, но тщетно; склонился, прищурился: на асфальте валялась разветвленная коряга. Провел рукой по стволу – гладко, как если бы коряга пролежала полсотни лет в воде или в песках пустыни. Неверов усмехнулся, подхватил корягу на руки, причем ясно уловил посторонний вздох… Прикрыв за собой дверь, он прислонил корягу к стене и сказал:
– Стой.
– Уже стою, – ответила коряга.
Неверов повесил плащ в кладовочку-шкафчик, протер и надел очки и только теперь разглядел свое приобретение. Коряга напоминала вытянутый знак «X» с головой. Неверова поразила именно голова – как отполированный кабачок, какие продают осенью в овощных палатках.
– Ничего, хорош парниша, – подумал вслух Неверов, подхватил корягу за кабачок и поволок в комнату, причем чувствовал, как «парниша» выкручивается из рук. Он стукнул его рядом со столом и повелел: – Живи, чучело.
Повернулся к приготовленной постели, чтобы быстро – и спать, а в спину ему «чучело» проскрипело:
– Уже живу… голову чуть не открутил, дикарь.
2
Обычно просыпался Неверов мгновенно, тотчас, с одной и той же досадной мыслью: «О, этот сон, черт его возьми, можно бы и без глупостей; нет, спи, когда так много еще не сделано, всю жизнь проспишь». И он выскакивал из-под одеяла: ополоснуть лицо, перекусить – и в жизнь.
Но на этот раз он просыпался медленно и трудно – не доспал своих привычных пяти часов. Полусонное сознание сверлило чувство, что в квартире посторонний. Вот это мыслимое присутствие и неволило, поднимало раньше времени. Он противился, натягивал на голову одеяло, но увы. Наконец Неверов открыл глаза.
– К-хым, – недоуменно хмыкнул он, вытягивая шею.
Коряга за столом шумно хлебала кофе – крутой запах выдавал содержимое чашки.
– Эй ты, пенек, – без объяснений обратился Неверов. – Ты что это за письменный стол уселся, можно бы и на кухне?!
«Пенек» помалкивал. Видно было, как его шишковатый полированный затылок подрагивает. Однако уже тотчас «пенек» юрко повернулся к Неверову и, выдержав гримасу, поволок укоризненно:
– Образованный товарищ, кандидат наук, Дантон Андреевич, а этики ни на рупь… Ну что это такое? Даже не познакомились, а уже «чучело», «коряга», «пенек», Бабой-ягой осталось, так сказать, для определения географической принадлежности…
– Ну-ну, чурка… выкину с балкона. – Неверов зевнул, потряс головой и, шлепая домашними туфлями, побрел в ванную. Только там после холодной воды он окончательно проснулся. Энергично полотенцем растерев лицо, на ходу надевая очки, уже из двери он спросил: – Послушай, чурак, а откуда бы тебе знать, что мое первоначальное имя – Дантон?
– Я все знаю, – огрызнулся «чурак». – Садитесь пить кофе… жрите бутерброды! Устраивает такой сленг? Если нет, я почище могу… – В волнении, хлебнув горячего кофе, «чурак» затряс кабачком. Неверов засмеялся; он подволок к столу тяжелое старое кресло и предложил учтиво:
– Мой господин, а не пересесть ли вам сюда – мягче, солиднее?
«Господин» умильно прикрыл глазки и улыбнулся:
– Вот ведь, сразу и «мой господин». Пожурить нельзя… А вообще у меня, как, впрочем, и у всякого цивилизованного гражданина, водится застарелый геморрой, посему я предпочитаю жесткую или полужесткую мебель – для сидения, но если вам, Дантон Андреевич, угодно, я тотчас. – И он прямо-таки катапультировал из стула в кресло.
«Забавный малый… мешать ведь будет, стервец», – лишь подумал Неверов, как «стервец» уже ворчливо ответил:
– Не буду, не буду мешать, не буду.
– Ну, если так, – Неверов улыбнулся и склонил признательно голову, – то, действительно, пора знакомиться.
– И я тоже думаю так, – чинно согласился «стервец».
– Иван Андреевич Неверов, кандидат физико-математических наук. Дантоном оставался всего полгода по рождении, то есть до тех пор, как моя родительница не раскрыла происки моего покойного родителя, который поклонялся не только дорогам и мостам, но и всем бунтам, переворотам и революциям, поэтому и обозвал меня Дантоном; второго сына надеялся назвать Робеспьером, но, увы, не успел…
Согласно и одобрительно кивая кабачком, собеседник вздыхал и причмокивал губами:
– Да, да, я знавал вашего родителя, вашего папеньку. Хороший был товарищ, хороший человек. И Дантон – отменное имечко… Иван, впрочем, даже удобнее: Ваня, Иван, Иванушка… Иван Андреевич. – Он улыбнулся. – Ладно хоть не Крылов. А ведь солидный человек был, сын Северной Пальмиры, современник Новикова и Радищева, а уподоблялся французикам – зубоскалам-лягушатникам. – «Стервец» добродушно откинулся в кресле. – Хотя, признаться, кроме Красивого, Наполеошки и Голля – эти позор нации, позор! – и среди французов были личности – и Дантон, а Жанна, Жанна!.. Ах, воспоминания, ах, этот старческий грех… Значит, как меня зовут, спрашиваете?
Неверов не спрашивал, он с любопытством наблюдал собеседника, все больше и больше признавая в ночной коряге человека, пожилого, сухонького, с подвижными круглыми глазками, с маленьким, почти безгубым ртом, который скрывался под нависшим массивным носом. «Вот это носик, как у филина», – подумал он.
– Ах да, как же меня зовут, действительно? – и оживился, заерзал в просторном кресле, пружинисто закинул ногу на ногу, потер гладкие отполированные ладошки, хмыкнул и на мгновенье сосредоточился. – Как же, как, а? Ибн-Урбан-Давид… Нет, нет, – и ручкой запомахивал кокетливо, – так не годится, так уже было. А вот так не было: Харя-Асир-Марлен. – И звонко засмеялся. – Ну как?! Трудоемко, Иван Андреевич, не так ли? Но двадцатый век жутко любит ускорения, превращения, сокращения и прочие усекновения… Желаете, подброшу анекдотец? Приехал деревенщина (позорный пережиток царизма!) к нам в столицу. Остановился перед дверью и расшифровывает: «В – Всесоюзный, X – Хозяйственный, О – Отдел. Ды… ды… ды?..» – споткнулся. Шел современный мальчик, спрашивает: «Дядек, что дыкаешь?» – «Да никак не разложу», – отвечает. – «Нечего раскладывать – элементарно написано: «ВХОД». – Оба засмеялись. – Так вот и вы, Иван Андреевич, меня по начальным, то есть – ХАМ. Отличненько! Хам! Я действительно – Хам! А иногда я и хохмочки обожаю… О, не волнуйтесь, мой академик, только в часы отдыха. Работа – главное, работа прежде всего, во время работы не до хохмочек. Наука – о! Наука – это все, если она с умом! Наука – ух! Но сегодня спешить вам некуда, сегодня суббота, а по субботам – ни-ни, законодательство предусмотрело и субботу. Это шеф… – теоретик пахучий не признает суббот, а мы – о!