Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 3)

– Угу, следовательно, ты жулик, – определил Неверов. – Я сдам тебя не в музей, а куда следует.

– Нет, я не жулик, я – эгида. А если сдашь меня куда следует, я накажу и тех как следует. Вывезу, ну, хотя бы архивы. Ловко! – Хам подмигнул лукаво.

– А если тебя до этого к стенке: пих-пах!

– Ничего не получится – пытались! Я – вечный… А то и проще: пожалуюсь в ООН – в комитет по правам человека. Вот так, Иван Андреевич.

– Тебя не переговоришь, ты все хода и выходы знаешь, – невнятно ответил Неверов, погружаясь в чтение.

– Это точно, – согласился Хам. – Я все знаю, но не все могу. Хотя иногда мне кажется – точнее: я все могу, но ничего не знаю. Я, знаете ли, дифференциатор, все знаю, но лишь от готового единого целого. Целое, к примеру, выдумываете вы, мой академик, а уж дифференцирование я организую отличненько. Так сказать, причина ваша, следствие – наше.

– Все шутки молотишь, – Неверов отвлекся и тоже закурил.

– Какие шуточки, Иван Андреевич, не до шуточек, – возразил Хам и на какое-то время оцепенел, задумался: лицо его стерлось, сгладилось, и голос зазвучал сглаженно, без эмоций: – Да, мой академик, дела у нас затеваются большие…

– Не пойму, с какой стати ты вовсю меня кроешь академиком?!

– Ах, не лукавьте, не надо, Иван Андреевич. – Хам небрежно усмехнулся. – Или вы сомневались хоть однажды в своем академическом будущем? Если вы ответите «да», то это будет сознательной ложью… И, знаете, при рациональном расчете через пять-шесть лет вы, мой мальчик, – академик.

– До тридцати пяти?!

– Бесспорно… Кстати, чуточку пофантазируем. Итак, ваш милый кумир-теоретик болен. Заболел старикашка, заболел, м-да. Он скоро того, на жертвенник… Ну-ну, без амбиций, Иван Андреевич, я же сказал – пофантазируем. Да и все вы там будете в свое время, дело естественное. Только одному ясно, когда он туда, а другому до конца – не ясно. Старичку ясно, старичок ваш того, через полгода под фанфары, как говорят шутнички – в иное измерение… Ведь я же сказал, Иван Андреевич, – довольно строго повторил Хам. – Не каждый же день я в откровении. Лучше выслушать, а потом сожалеть, чем сожалеть, что не выслушал. Так вот. – Хам резко изменил интонацию, вновь шуточки, смешочки. – О, мой академик, через скорое время вы возглавите работу лаборатории, а ведь лаборатория – сердце института. А кому еще? Некому… Тогда уже, видимо, и предложат новую тему – заказ государственной важности, а я бы сказал, мировой важности… О, в этом заказе двадцать званий академиков, сотни премий и орденов, ну и степеней, естественно, не меньше. Короче, как говорили ваши древние: овчинка выделки стоит… В лаборатории будет тесновато, и здесь, – Хам обвел указательным пальчиком комнату и подмигнул, – тоже будет тесновато. Нам надобно перебраться, да и этот летунчик скоро заявится, мешать-то он не осмелится, но харю евонную созерцать невелико удовольствие. Так вот, мой академик, в ближайшее время надо бы перебраться поближе к центру, к Академии… Займем, ну, хотя бы небольшой этажик графского особнячка. Имеем право? Имеем, для того и революции вершили, чтобы пользоваться приватизированным. Итак, этим займусь я. – Хам хмыкнул, закатил глазки под потолок. – Катька, стерва, не греми каблуками, не сигналь! Брюхатая, ног не видит, а туда же!.. – И он снисходительно постучал ложечкой по радиатору. – Пусть потешится, скоро ее грешная жизнь войдет в постоянство, да и мы скоро, как говорят молодые, отвалим из этой одиночки… И кончится мое жертвоприношение! Приобрету широченную тахту, обставлю кабинет, буду устраивать приемы! Эх!..

Теперь уже Неверов искренне смеялся – фантазер! Но из головы не выходила тревога – предсказание о шефе.

5

На рейсовый служебный автобус Неверов опоздал: желто-красный пазик вынырнул из-за угла корпуса и весело заурчал по асфальту, ровно рассекающему заснеженный пустырь.

Такси не было, и Неверов отправился пешком: невелико расстояние – четыре километра, да и портфель пустой. По морозцу идти легко: солнце и ветерок в спину, так что уже вскоре он ощутил прилив животворящей энергии, как в детстве, когда всем классом, случалось, выходили на лыжные прогулки. Некоторое время он даже наслаждался упругостью своего шага, а в душе бесформенно вязалась неосознанная мелодия.

Вот в такие минуты Неверов, действительно, верил в свое будущее, не сомневаясь верил, что быть ему академиком, да и не просто академиком, а с именем. В такие минуты он не видел впереди непосильных задач: наука лежала перед ним покорно, как заснеженный пустырь. Виделось до бескрайности ясно, и вся трудность заключалась лишь в том, что «пустырь» этот, пространство это надобно пересечь, преодолеть, выбрав путь наиболее рациональный: пройти, проставить за собой вехи, чтобы затем чернорабочие в науке мостили бы по ним дорогу для общего пользования. Все ясно, лишь необходимая затрата сил и времени.

Теперь, когда все продумано и определено, когда и путь мысленно преодолен, какие могут быть сомнения – сомнений нет, сомнения – за пределами научного. Там – хаос. С кем-то надо соглашаться, кому-то уступать, от кого-то требовать, перед кем-то оставаться зависимым. Но эти «кто-то» и «кого-то» не более чем призраки, тени других измерений. Даже шеф не раз печалился: «Ах, Ваня, если бы не все остальное». Но сравниться ли с шефом?! Шеф все знает… «А, к черту, – весело отмахнулся Неверов, – есть у меня лаборатория, а остальное – к черту… Э, врешь, – тотчас возразил он себе, – это пока под шефом. Можно улизнуть, отговориться, сослаться – шеф поворчит, да и только… Вот если бы нажал клавишу – дома порядок, нажал другую – отметился на всех собраниях, на третью – все остальное», – мечтательно подумал Неверов; и в сознании уже шелохнулись фантастические планы, когда он скорее почувствовал, нежели услышал воркующее дыхание машины. Рядом вздрагивала бежевого цвета «Волга». Бывало, шеф и сам садился за руль, но последние годы машину водит Таричан. Неверов думал, что это армянская фамилия – Таричян, но оказалось – имя, а сам Таричан – русский по национальности.

Шофер открыл заднюю дверцу: там, старчески нахохлившись, сидел шеф. Он не отозвался на «доброе утро» и даже не кивнул в ответ. А когда машина побежала дальше по асфальту, не меняя нахохленной позы, он уныло сказал:

– Вы знаете, Ваня, вчера вечером, удивительно, я плакал. – Он помолчал, продолжая шевелить губами. – У музыки начало космическое, я давно об этом догадывался. Музыка – тоже открытие, на уровне элементарных частиц. – Он сокрушенно вздохнул и как бы подвел итог: – Это, пожалуй, мое последнее открытие.

Неверов сидел на краешке бочком, с недоумением поглядывал на шефа. Он даже заметил, как по сизой его щеке скатилась слеза и упала в бобровый воротник. Тряхнув головой, шеф усмехнулся:

– А знаете, Ваня, случилось так: всю жизнь я слушал и, казалось, понимал лишь органную музыку. Я и теперь убежден, что Бах – композитор космоса. Да, когда-то я специально ездил в буржуазную Прибалтику слушать орган, и когда я слушал орган, я бродил по космосу, ну, как по своему институту… А тут, видите ль, Ваня, какая модель: поет этот… Шаляпин песенку, и слова-то на манер «тыры-пыры», а я плачу. И песенка, нет, не пошлая, так, простенькая – «Не велят Маше за реченьку ходить». – Шеф беззвучно засмеялся: – Ну, не велят – и ладно, а у меня слезы и спазма в горле… М-да, а ведь при помощи лучевого анализа и это явление объяснить можно. Вот как. – Шеф вздохнул глубоко, нахохлился, замолчал.

Таричан остановил машину перед глухими воротами, оглянулся, без слов спрашивая: что дальше? Шеф не шелохнулся, и тогда Таричан посигналил, чтобы отворили ворота и въехать на территорию. По-генеральски степенно из проходной вышел охранник, он заглянул в машину, пожелал доброго утра. С надсадным урчаньем звенья ворот расползлись в стороны, предлагая машине въехать.

Странное поведение шефа Неверов объяснял его болезненным состоянием. Десять дней врач удерживал его дома, придумывал различные процедуры, режимы, лишь бы не выпустить. Естественно, на старика обрушилась хандра. Однако и в лаборатории он повел себя не менее странно: вдруг распорядился, чтобы кто-нибудь из сотрудников тотчас привез в лабораторию грамзапись с песней «Не велят Маше за реченьку ходить».

– Это, знаете ли, важно прочувствовать, для науки важно, – смущенно пояснил он и тотчас увел Неверова к себе в кабинет. С недоумением проводили коллеги учителя и ученика.

Весь день они не выходили из кабинета.

6

Неверов достал из кармана ключ, прицелился вложить его в личину, когда вдруг понял, что в квартире кто-то с кем-то говорит. Прислушался:

– Ты мой ученик. Ты моя надежда. Да, ты – это я, а я – распадаюсь, моя энергия исчерпана… Меня долго и нудно будут лечить, а может быть… недолго. Вот и уговорил неделю отсрочки. – Послышались шаги с пошаркиванием – шефа, и вновь: – Ты возглавишь лабораторию, да, да, и пусть тебя не смущает, что ты пока без степеней и званий. Закончите тему, тогда ни выберешь время защититься.

Собеседник кашлянул.

– До вашего возвращения… без вас мы не завершим.

– Ну, тогда ждите второго пришествия, – ворчливо ответил шеф, и снова шаги.

Неверов спохватился: нехорошо подслушивать. Он было отстранился от двери, но тотчас недоуменно хмыкнул: