Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 53)

– Чуть позже я все расскажу. А сейчас прошу минуту внимания. Друзья мои! Я обращаюсь к врачам, медсестрам и прежде всего к больным. Вы не удивляйтесь, я буду называть вас на гражданский манер – больными. Дело, которое мы начинаем, настолько важно, что я даже не знаю, с чем его можно сравнить. Не исключено, что с первого укола, который сделает Настя, начнется новая эпоха в медицине. Поэтому я прошу всех быть предельно собранными и внимательными, а больных – сообщать о малейших изменениях в самочувствии.

Тем временем в другом конце коридора чистили, белили и красили палату № 12, в которую должны были положить «английских» больных.

Через два дня в палате появился высокий сухопарый доктор с аккуратной щеточкой усов. Он внимательно осмотрел больных, проверил их анализы, изучил истории болезни, не преминув сравнить с теми, которые ему дали из семнадцатой палаты, и одобрительно хмыкнул.

– Мои люди через две недели будут на ногах, – заявил он через переводчика Зинаиде Виссарионовне.

– Дай-то бог, – улыбнулась она. – Надеюсь, и мои подопечные не подкачают.

Профессор Флори был проницательным человеком и в тоне Ермольевой уловил некоторую неуверенность.

– Если возникнут трудности, я всегда к вашим услугам, – галантно склонил он седеющую голову.

И вдруг Флори метнулся к окну. Минуты две он нервно пощипывал усы, а потом неожиданно жестко сказал:

– Сегодня я обошел все палаты и увидел столько горя, что… Я плохой оратор, я всего лишь скромный врач, но сейчас хотел бы выступить в парламенте и сказать, что, не дожидаясь решения правительства Его Величества, на свой страх и риск решил открыть второй фронт. Я прошу вас, уважаемые коллеги, – торжественно обратился он к советским врачам, – рассматривать меня как первого солдата британской армии, пересекшего Ла-Манш и вступившего в бой с нацистами.

Откуда-то из угла кабинета выскочил профессор Дроздов, сгреб Флори в объятия и так его стиснул, что тот даже вскрикнул.

– Мы их расколошматим! Вот увидите, расколошматим и встретимся в Берлине! – взволнованно гудел он. – Мы врачи, и у нас своя линия фронта. Сейчас она проходит через семнадцатую и двенадцатую палаты. С одной стороны смерть, с другой – пенициллин. До сих пор побеждала смерть…

– А теперь победит пенициллин, – подхватила Зинаида Виссарионовна.

– Английский! – после небольшой паузы добавил Флори.

– Да хоть эскимосский, – крякнул Дроздов, – лишь бы подальше отогнать эту безглазую старуху.

Битва, которая началась наутро, проходила в полной тишине, под сдержанное звяканье шприцев и ампул. Ради чистоты эксперимента английская и русская бригады не общались друг с другом и результатами не обменивались, но по косвенным данным можно было судить и о победах, и о поражениях. Если из двенадцатой палаты на полном ходу неслась каталка в конец коридора, где находилась операционная, всем было ясно, что возникли осложнения. Ну а если профессор Флори появлялся небритым и в несвежем халате, все прятали глаза – не было более верного признака, что дела идут совсем плохо.

О ситуации в семнадцатой судили по Настиным глазам: если зареванные – больным хуже, если сияют голубизной – пошли на поправку.

К исходу первой недели врачи и медсестры валились с ног, зато за дверью семнадцатой и двенадцатой все чаще слышалась какая-то не госпитальная возня, доносился смех, с кухни начали носить остро пахнущие блюда. А однажды появился плотник и отодрал наглухо заколоченные окна – больным захотелось свежего воздуха.

Но самая большая сенсация произошла на рассвете тринадцатого дня. В углах стоящего в коридоре дивана прикорнули Зинаида Виссарионовна и Флори. Повалилась на столик и дежурившая в ту ночь Настя. И вдруг все трое как по команде проснулись. Чтобы не закричать, Настя зажала рот ладошкой. Флори щипал себя за щеку, думая, что еще спит. А Зинаида Виссарионовна плакала. Достал платок и невозмутимый Флори.

Им бы вскочить, бежать, но ноги не держали. А прямо на них двигалось полосатое привидение. Неуверенно, держась за стену, но двигалось, причем не по воздуху, а по красной ковровой дорожке. Около дивана привидение замерло, откашлялось и хрипловато попросило:

– Попить бы. Чайку, а? Так захотелось, что хоть вой.

Грохнула табуретка, и Настя взлетела как на крыльях.

– Игорь! Игоречек! Ты встал! Сам? Не может быть!

Игорь пожал плечами – чего, мол, особенного – и присел на диванный валик. Зинаида Виссарионовна как-то по-девчоночьи уткнулась в его острое плечо и заголосила пуще прежнего. Флори что-то говорил по-английски, размахивая руками, взволнованно бегал вокруг столика, а потом вдруг замер и приложил к губам палец.

– Тсс-сш! – зашипел он.

Послышался слабый скрип – и в противоположном конце коридора приоткрылась белая дверь. Кто-то воровато выглянул и, неловко переставляя костыли, двинулся к дивану. Надо было видеть реакцию сдержанного джентльмена! Флори подпрыгнул чуть ли не до потолка, как-то странно взбрыкнул, издал гортанный клич и бросился к полосатой фигуре, вывалившейся из двенадцатой палаты.

– Виктория! – кричал он. – Побэ-э-да! Ура-а-а!

Потом Флори кинулся к дивану, подхватил Зинаиду Виссарионовну и закружил ее по коридору. Где-то хлопали двери, откуда-то бежали люди в белых халатах, они обнимались, целовались, поздравляли друг друга. А на диване, критически поглядывая на всю эту суетню, сидели два русских солдата в полосатых пижамах. Они еще не поняли, что вернулись с того света, что с них началась эра пенициллина – живой воды из плесени, которая вернет жизнь многим миллионам людей в самых разных уголках планеты.

– Браток, ты из семнадцатой? – спросило привидение на костылях.

– А ты из двенадцатой?

– Так точно.

– Чего вскочил-то?

– Попить бы. Так чаю захотелось, ну прямо невтерпеж!

– С лимончиком?

– Хорошо бы! Как догадался?

– Так я тоже приволокся за чаем. А они… Чего это они, а? – кивнул Игорь на возбужденных врачей.

– Радуются. Видно, не очень-то верили в свое лекарство.

– Эк, загнул! В лекарство они верили. Мы могли подвести.

– Это точно. Особенно я. И как это я поднялся?! Ведь на мне живого места нет. А вообще-то здорово что мы пришли сюда вместе. Значит, ничья, значит, победила дружба.

– В каком смысле?

– Англичане говорили, что их пенициллин лучше и двенадцатая поправится быстрее, чем семнадцатая. А мы – в одно время, день в день.

– Минута в минуту! Знаешь, мне что-то расхотелось пить, – поднялся Игорь. – Пойду посмотрю, как там наши.

– Я тоже побреду в свою палату. Надо будить остальных – им тоже пора в строй. Разлеживаться некогда, конца войны еще не видно.

Глава ХХVII

Опять этот сон! Опять налитые свинцом ноги, ставшие ватными руки, перехвативший горло крик. Снаряд все ближе! Он летит именно в ту воронку, на дне которой схоронился Громов. Надо выскакивать, надо бежать. Но совсем нет сил. Обычно Виктор просыпался за мгновение до того, как в воронку вонзался снаряд, на этот раз растормошили гораздо раньше.

– Товарищ капитан! – трясли его за плечо. – Проснитесь, товарищ капитан!

– А? Что? Куда? – вынырнул он из выматывающего душу сна.

– Вас вызывает генерал, – доложил посыльный. – Немедленно.

– Есть, – привычно подтянулся Громов. – Сейчас буду.

Он быстро разделся, выскочил из хаты, побежал к колодцу, достал ведро воды, окатил себя с головы до ног, издал воинственный клич и кинулся одеваться. Через минуту на пороге появился аккуратно причесанный, подтянутый офицер и деловито зашагал в сторону полуразрушенной церкви, где размещался штаб дивизии.

– Товарищ генерал, – козырнул он, – капитан Громов по вашему приказанию прибыл.

– Проходи-проходи, – встал из-за стола Сажин и шагнул навстречу Виктору. – Жив-здоров? Проблемы есть?

Виктор открыл было рот, но Сажин усадил его на лавку.

– О проблемах потом. Из дома пишут?

– Так точно, пишут.

– Как там Маша? Дочь не болеет?

– Все в порядке, – широко улыбнулся Виктор. – Живут у моей матери, по-моему, очень дружно, так что тыл в полном порядке.

– А Рекс? – лукаво прищурился еще не привыкший к генеральским погонам и потому время от времени поправляющий их Сажин. – Какие подвиги на его совести? Много ли задавил молоденьких кобельков?

– Черт его знает, что делать с этим сексуальным маньяком! – не выдержал Громов и с силой хлопнул пилоткой по голенищу.

– А ты как думал?! – захохотал Сажин. – Закон природы!

– Какой там, к дьяволу, закон! Он же на себя не похож. Глаза блудливые, воняет, как от козла, жрет, как тигр, а ребра выпирают. Вы не поверите, но даже ко мне он приходит только по утрам. Навернет пару котелков каши – и опять к своим сучкам.

– Не к сучкам, а к дамам, – смеясь, поправил Виктора Сажин. – Да, подкузьмили тебе саперы, здорово подкузьмили.

– Вот именно! Жили себе не тужили, женского общества знать не знали – и вдруг такая пакость: под боком появляется саперная рота с двадцатью собаками. Ладно бы, кобелей привезли, а то ведь пятнадцать сучек и пять доходяг кобельков.

– Весна – она и на фронте весна, – вздохнул Сажин. – А здесь, на Украине! Ты посмотри, какие кругом сады! Жгли их, топтали, а они цветут.

– Вот я и говорю, – гнул свое Виктор. – Нельзя ли саперов перевести куда-нибудь подальше? А то ведь потеряем хорошего солдата.

– Тут я с тобой согласен. Солдат по кличке Рекс – вояка что надо! Будь это в моей власти, честное слово, представил бы его к награде. А саперов передислоцировать не могу, они нужны именно здесь. Слушай, неужели пятеро мужиков не могут справиться с одним? Ведь зубы-то у них есть.