Борис Шурделин – Жизнь в солнечном луче (страница 17)
— Понимаю.
— Решай.
— Сейчас?
— Твое дело — когда. Вечером я уеду. Я не могу быть в этом городе.
Полковник достал из кармана записную книжку, написал на листке свой адрес, номер телефона, вырвал листок, положил его в нагрудный карман Сашиной рубашки.
— Сообщай мне о ходе экзаменов. Не задерживайся. Денег на дорогу пришлю. Дашь телеграмму. Я встречу. Договорились? И поедем на Кавказ. Да?
Саше на секунду показалось, что большая отцовская рука легла на его плечо, но на плече лежала незнакомая рука чужого человека, которому Саша хотел быть другом.
— Будь здоров,— сказал полковник, сдавил плечо юноши.— Договорились? Передай привет друзьям. Иди.
Они расстались.
Оставшись один, полковник подумал: «Но что ему могу дать я? Только одно — безбедную жизнь. Он ее заслужил, я понимаю. Но нужна ли ему такая жизнь?»
Он сам отличал в себе два воспитания. Первым были все влияния, которые оказывали на него те, с кем сводила его судьба. Те люди, с которыми была долгие годы связала его жизнь,— летчики, народ прямолинейный, порой грубоватый, мужественный и решительный. Второе воспитание началось с госпиталя, с его первой книжки. После ее издания полковник с жадностью набросился на чужие, и ему порой казалось, что он движется от оазиса к оазису.
Он, конечно, не мог принять всего, он совершал отбор, причем отбор настолько придирчивый, что многие действительные ценности он просто перечеркивал, как недостаточно действенные. Застывшее для него имело мало смысла, он признавал только одну постоянную ценность — человека и действие ради человека.
«Что из всего этого я могу дать ему?» — задал он себе вопрос, и ответить не мог.
«Что? — думал полковник.— В первых книжках я описал действительные события и людей, которые сами рассказали мне о своих драмах. Я думал, что жизнь проста. А вот этот мальчик поставил передо мной нечто совсем новое — необыкновенную случайность, такую, какая и права жительства в литературе не имеет. Правильно, последняя книжка не получилась. Рассказ друга, который я использовал слишком точно, утратил что-то очень важное. Не было вымысла. Нужен воздух вымысла. Раньше я считал вымысел кощунством. А теперь?»
Он не стал искать ответа, он решил ждать…
В середине июня, в субботу утром, полковник получил телеграмму:
«Приеду дневным поездом позвоню вокзала Саша».
Но полковник сам поехал на вокзал.
На перроне он встретился с одним своим приятелем — артистом, исполнявшим в местном театре героические роли. В жизни артист был неказист и не всегда разговорчив, но если уж начинал говорить, то без умолку.
— Сына встречаю! — крикнул он полковнику.— Не виделись десять лет. Сейчас ему уже, слава богу, двадцать пять. От первой жены. От первой моей половины. Закончил университет. Химик. Будет работать где-то. Я даже не помню. Забыл. Он писал, я забыл. Такая телячья память. А ты? Кого ты встречаешь? О, не настаиваю. Понимаю.
Полковник снисходительно улыбнулся.
— Счастливец! — продолжал артист.— К сожалению, я уже не могу встречать женщин. Меня крепко скрутили. Но я не жалею. А ведь и я встречал на вокзалах женщин — и каких, мой друт! И все равно не жалею!
— Почему же? — неожиданно спросил полковник,
— Пора, мой друг, покоя сердце просит…
— Ты уверен, что покоя?
— И ничего другого! Убедился на собственном опыта
— Умные предпочитают учиться на опыте других.
— Не для нас, это для гигантов, а мы — посредственности. Я не говорю о тебе, я — о себе.
— Люди рыдают, глядя на твою игру, а ты — посредственность?
Артист рассмеялся.
— Ты пьешь с той минуты, как узнал, что едет сын? — спросил полковник.
— Но у меня есть оправдание.
— Сын — оправдание?
— У меня теоретическое оправдание.
— Даже теоретическое?
— И со ссылками на безусловные авторитеты. Я водку не пью. А великие люди прославляли вино. Послушай, что писал один великий немец о вине. «И какое вино!— восклицает он.— Что за разнообразие — от бордо до бургундского, от бургундского до крепкого сен-жоржа, люнеля, фронтиньяна на юге и до пенистого шампанского! Какое разнообразие белых и красных вин — от пти-макона или шабли до шамбертена, шато-лароза, сотерна, до руссильонского, до пенистого аи! И подумать только, что каждое из этих вин дает свой особый хмель, что при помощи нескольких бутылок можно пережить всю гамму настроений — от легкомысленной кадрили до «Марсельезы», от бурной страстности канкана до бешеного пыла революционного возбуждения и, наконец, одной бутылкой шампанского можно снова настроить себя на самый веселый в мире карнавальный лад!» Вот!
— Удивительно!
Появился поезд. Полковник увидел Сашу в окне. Тот стоял, прижавшись лбом к стеклу. Отыскав полковника в толпе встречающих, он взмахнул рукой и исчез.
Когда Саша выскочил на платформу, он сперва задержался, потом решительно направился к полковнику, протянул руку. Полковник почувствовал, что юноша ждал этой встречи. Он взял его руку и сказал:
— Молодец, что приехал.
Саша не ответил. Он только виновато улыбнулся.
Появился артист со своим сыном — толстым молодым человеком в огромных роговых очках.
— Простите.— Он смотрел то на полковника, то на юношу. Пожал плечами.— Походит на тебя. О! Жду вечером к себе. Есть отличный коньячок. Eau — de vie superieure. «Вода — это высшая жизнь». Запишем пулю. Поговорим. А? Обещаешь?
— Не знаю,— ответил полковник.— Нет, не обещаю. У нас сегодня много дел. Так? — обратился он к Саше.
Артист отвел полковника в сторону, спросил:
— Это сын? Да, да, я понял, твой сын. Он приехал отстаивать права своей матери? Какие права? Послушай, может быть, еще возможен между вами мир? Ради этого мальчика!
Полковник ответил:
— Если б было хотя бы так,— и вернулся к Саше.— Поехали домой, дружок,— сказал он.— Завтра утром, пораньше, мы с тобой начнем странствовать. У нас ведь есть время? В дороге будешь готовиться к экзаменам. Согласен?
— Конечно! На машине? Я мечтал о путешествиях.— Саша смутился, как будто поторопился высказать то, что должен был открыть позднее.
Он ехал к полковнику потому, что уже давно интересовался его жизнью, давно ему хотелось подружиться с этим человеком, узнать его полнее, чем это позволяли сделать его книги. Встреча на вокзале сломила ту внутреннюю неуверенность, которая сопровождала Сашу в пути.
Они провели весь вечер вдвоем, в небольшой ясновской квартире, заполненной моделями самолетов, книгами, морскими раковинами и географическими картами.
Рано утром, на рассвете, они отправились в путь. Полковник считал, что именно многодневная поездка вдвоем поможет обоим лучше узнать друг друга.
В Ростове они заехали к фронтовому другу полковника, отставному авиационному генералу. Подвижный, хоть и грузный, он закружил Яснова по прихожей, крикнул на кухню:
— Стол — горой! Друг приехал!
Потом увидел Сашу, раскинул руки.
— Сынуля? Молодец — парень! Что, конечно, летчиком будет? Отлично. Мой шалопай тоже пойдет по стопам отца. Когда? А, в этом году? Мой тоже. Вот и напарник есть! Что? Я уже договорился насчет своего оболтуса. Обещали! В какое? Ну, и мой туда же. Может, позвонить? Я могу, хоть сейчас. И никаких экзаменов. Все это формальности для кухаркиных детой.
— Но ведь мы с тобой и есть кухаркины дети,— возразил полковник.
— То мы, а не они!
Пока полковник и Саша приводили себя в порядок, генерал позвонил какому-то своему другу.
Войдя в гостиную, Саша услышал, конец разговора:
— Чтоб все было, понимаешь! — Генерал положил трубку, сказал полковнику:— «Повара» вызвал. Кавказскую кухню знает на зубок. Таких закатит цыплят табака, что закачаешься.
— Ты это зря затеял,— сказал полковник.— У нас есть работешка. Хочу машину посмотреть. Профилактика, так сказать.
Генерал замахал руками.
— Да что ты! Нет ничего проще! — Он схватил телефонную трубку, недолго подумал.— Сейчас я вызову двух спецов. За вечер они тебе наведут на твой тарантас такой блеск, что ты неделю качаться будешь. Бесплатно! И не возражай. Мне один вечер с тобой дороже целой армии.— Он поговорил о кем-то.— Через полчаса будут во дворе.
Генерал подсел к полковнику.