Борис Шилов – Плетень (страница 2)

Жизнь его напоминала стерильную камеру. Всё в плёнке. Даже воздух, пропущенный через три фильтра, казался подозрительным. А потом в эту камеру просочился мальчик.

Он появился не из прихожей, а будто вышел из-за стеклянной витрины с солдатиками, которых Андрей мыл раз в неделю зубной щёткой. Мальчик был бледный, одет в слегка старомодную холщовую рубашку и жилет. В руках он вертел одного из солдатиков – гусара при Ватерлоо.

– Интересно, – сказал мальчик задумчиво. – По росту? По цвету мундира? Или… – он наклонил голову, изучая строй. – По дате гибели? Романтично, но непрактично. Мёртвые – они такие, знаешь ли, неопрятные. Разлагаются, пылятся. Даже пластмассовые. Особенно пластмассовые. С них эта краска слезает, как дерьмо с гуся.

– По хронологии сражений, – сквозь зубы процедил Андрей, не отрываясь от протирания уже сияющего окна. – И вы трогаете его голыми руками. На нём теперь восемьдесят три тысячи микробов с вашей кожи.

Мальчик, которого позже Андрей узнал как Скупщика, улыбнулся. Он не поставил солдатика. Он сдвинул его, нарушив строй, а другого и вовсе положил набок.

– О, прости. Покойник, кажется, упал. Неловко вышло. Но порядок – это ведь попытка навязать миру правила, которых в нём нет. Мир, Андрей, – хаотичен. Он гниёт. Протекает. Расползается. Как тот балкон. Как эта твоя жизнь, которую ты пытаешься законсервировать в баночке с формалином. Скучно. И главное – бесполезно. Ты всё равно проиграешь. Грязь победит. Она всегда побеждает. Потому что она – единственное, что по-настоящему живо.

– Закройте балкон! – резко обернулся Андрей, его голос сорвался на визг. – Вы впускаете споры! Вы уже всё здесь загадили!

– Я? Нет, дружище. Я не гажу. Я предлагаю решение кардинальное. Ты борешься с симптомами. Моешь, трёшь, полируешь. А я предлагаю стать причиной. Не ты будешь бояться грязи. Грязь будет бояться тебя. Представь: ты заходишь в помещение, и пыль сама собой сворачивается в угол и тихо плачет от стыда. Пятна бегут с твоей одежды, как трусливые зайцы. А всё потому, что внутри тебя будет сидеть настоящий хозяин чистоты. Не тряпичная перчатка, а дух. Банник. Тот, кто в старину следил, чтобы в бане всё было чинно. И наказывал. О, как он наказывал! Сдирал кожу паром, забивал лёгкие влагой, заставлял чистики да мочалки гнить заживо. Весёлый был тип. И главное – эффективный. Он не убирал. Он казнил саму возможность беспорядка. Хочешь быть не дворником, а верховным судьёй всего немытого?

Скупщик положил на идеально чистый стол предмет. Старый, ржавый, скрюченный банный крюк. Он лежал там, как обвинение, как приглашение в иную реальность.

– Вот твой скипетр. Твой скальпель. Сорок семь раз помыть руки? Детский сад. Этим ты сможешь отскрести жирную ложь от души политика, выковырять чёрную зависть из сердца, вычистить пошлость до розового, стерильного блеска. Ты станешь хирургом больного мира. Но нужен залог. Аванс. Дай мне что-то. Самую чистую, самую вылизаную вещь. Ту, ради которой ты заперся в этой стеклянной тюрьме.

Андрей, дрожа, открыл застеклённый шкаф. Там, запертый, лежал белоснежный детский комбинезон. Купленный пять лет назад. Для нерождённого. Жена ушла, не вынеся его маний. Это была самая чистая, самая болезненная вещь на свете. Последний рубеж.

– Вот, – прошептал он. – Это… чистое.

Скупщик взял комбинезон. Его пальцы оставили на ткани лёгкие, но отчётливые серые пятна. Андрей почувствовал, как в груди что-то обрывается.

– Идеально, – сказал Скупщик, разглядывая пятна с видом знатока. – Печать несовершенства. Напоминание, что всё можно запачкать. Теперь слушай. Дух будет прорастать медленно, как плесень в сыром углу. Этот крюк – его усик, его щупальце. Пока он с тобой – ты под защитой. Если почувствуешь угрозу – попытку осквернить твою будущую святыню, загадить её человеческой… обыденностью… не думай. Отдайся ему. Он знает, как обращаться с вредителями.

Скупщик исчез. Андрей остался наедине с крюком и с пустотой, которая теперь смотрела на него с полки глазами испачканного комбинезона.

-–

Первые дни были странными. Андрей ходил с крюком в кармане, как параноик с гранатой. Он заходил в ванную, видел налёт на кране. Обычный известковый налёт. Но в его воспалённом воображении он принимал формы – кривляющееся лицо, щупальца плесени. Он заносил крюк… и опускал руку. Вытирал тряпкой. Он ещё боялся.

Но мир, как назло, стал подкидывать ему доказательства. В магазине бытовой химии юная продавщица, намазанная дешёвой помадой, флиртовала: «Мужчина, у вас там война с бактериями?» И он видел, как с её губ падает невидимая другим красная соринка-микроб, летящая прямиком на стерильную упаковку отбеливателя. Его рука сжала крюк в кармане так, что костяшки побелели.

Дома, под ультрафиолетовой лампой, он увидел светящиеся пятна повсюду. Даже там, где только что убрал. Мир был пропитан невидимой скверной. Он упал на колени.

– Я не справляюсь… – прошептал он в пустоту. – Помоги…

Крюк в кармане дёрнулся. Словно щупальце.

Именно в этот момент за ним наблюдали. С парковки, из разбитого фургона с тонированными стёклами. Тарас, бывший сантехник, лицо которого было в ожогах от встречи с неправильно сваренной химией, и Ирина, бледная, с волосами, выжженными до соломенного цвета собственными реактивами. «Мясники».

– Смотри-ка, – хрустнул семечкой Тарас, глядя на тепловизор. – Термоядерная точка в ванной. Паника, чистый стресс. Клиент созрел. Скупщик уже вложился, видно по энергетическому шраму. Готов идти на сделку.

– Он борется, – монотонно заметила Ирина, не отрываясь от экрана. – Есть слабое место. Детская ностальгия. Чистые, но уязвимые воспоминания. У нас есть конденсат?

– Есть, – Тарас похлопал по борту фургона. – «Счастье бабушкиного пирога» и «Запах мокрой земли после дождя». Два шприца. Смешаем, вколем в подкорку – и его мания размажется, как варенье по скатерти. Станет милым, слегка неряшливым обывателем. Баннику такой сосуд не нужен.

– Ждём, – сказала Ирина. – Он выйдет за хлоркой. Берём в подвале.

––

Подвал дома пах сыростью, грибком и безнадёгой. Удар электрошокера в спину, вкус пыли на губах. Андрея быстро втащили в подсобку, привязали к трубе.

Тарас, надевая перчатки, щёлкнул языком.

—«Ничего личного, чистюля. Сделаем прививку. От святости. Будешь как все – с грязными носками под кроватью. Счастливым».

Ирина готовила шприц, смешивая две жидкости – золотистую и землисто-коричневую.

– «Мы сделаем тебя нечистым изнутри. Ты будешь любить беспорядок. Станешь просто… человеком».

Она поднесла иглу к его виску. Андрей, чувствуя угрозу самой идее чистоты, мысленно вскричал. Крюк в кармане вздрогнул, разорвал ткань и вонзился в шприц. Стекло помутнело, жидкость испарилась с шипением. Затем крюк описал дугу и коснулся горла Ирины. Не порезал. Стёр. На её шее возникло пятно идеально чистой кожи, которая тут же слезла, обнажив влажную темноту. Изо рта Ирины вырвался пар. Она рухнула.

Тарас выхватил засушенное лягушачье сердце – амулет выносливости – и бросился в атаку. Крюк встретил удар. Сердце вздулось и лопнуло с противным хлюпом. Тарас отлетел к стене, чувствуя, как его сила покидает его.

Из тени вышел Скупщик в облике мальчика. Он осмотрел поле боя с притворной печалью.

– «Ой-ой-ой. Мясники. Пришли игрушку испортить?» Он присел перед Тарасом. «Вы не понимаете масштаба. Я не собираю марки. Я собираю эпохи. Если одна кукла треснула – я найду другую. Или склею. Или выращу новую из того, что осталось. Вы со своими шприцами и жабьими сердцами пытаетесь остановить тоску? Память?»

Его голос стал ледяным.

– «Вы – временное неудобство. Шум в ушах. А я – вечность, которая решила навести порядок. И знаешь что смешное? Даже если вы убьёте меня… вы проиграете. Я уже вплел в мир мысль, что он может быть другим. А такая мысль – как спора. Забьётся в самую грязную трещину и прорастёт. Вы будете ходить по своему серому миру, а под ногами уже будет шевелиться старая дремота. И когда она проснётся… вам понадобятся не шприцы. А очень большие вёдра. Весело, правда?»

Он повернулся к Андрею, стоявшему в трансе.

– «Ладно, шоу окончено. Пора на генеральную уборку».

-–

Общественная баня «Берёзка» была памятником разгильдяйству. Администратор Фёдор, воровавший сдачу и закрывавший глаза на плесень, усмехнулся, увидев Андрея:

– «О, наш стерильный! Опять дезинфекции надышался?»

Андрей ничего не сказал. Он видел вокруг Фёдора серую, липкую ауру – враньё, жадность, бытовую скверну. Он поднял крюк и провёл им по воздуху.

Началось очищение. Беззвучное, методичное. С Фёдора сходили слои его личной грязи. В конце он сидел на стуле – розовый, чистый, стерильный. Без волос, ресниц, ногтей. Живой, но пустой. На лбу – ожог в виде скрещённых веников.

Андрей стоял над ним, затем поднял свою левую руку и со спокойным лицом начал ломать пальцы. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Слом старой хрупкости.

Из пара у печи вышел Бык. Исполинский, с рогами из ветвей. Он склонил голову перед Андреем. Скупщик, глядя его глазами, чувствовал триумф, но также уловил разницу: вместо духа старой бани – запах хлорки и перегретого камня. Стерильно.

– «Пахнет не так…» – мелькнуло и было тут же задавлено мыслью об адаптации.

-–

На следующий день Андрей стоял на балконе. Его квартира стала святилищем. На стенах – высохшие веники, в углах – пепел «очищенной» грязи. Он посмотрел на соседский балкон с его ржавым велосипедом.