Борис Шилов – Плетень (страница 1)
Борис Шилов
Плетень
1
ЛИХО И ПУСТЫШКА
Предательство, опустошившее Анну, не было громкой драмой. Оно случилось тихо, в среду. Задержавшись на работе, она вернулась в квартиру, которая пахла их с Марком общей пятилетней жизнью, и нашла на кухонном столе связку его ключей. Рядом лежала записка на обороте чека от пиццы: «Ань, так вышло. Ухожу. С Лизой. Не сердись на нее, это я. Прости. Не могу больше».
Лиза была лучшей подругой. Той, с кем делились всем. Их мир был небольшим, уютным и казался незыблемым. А потом он рассыпался с тихим, сухим щелчком, оставив после себя не боль, а полную, звенящую пустоту. Боль пришла и выгорела, оставив вакуум. Анна функционировала, как автомат: работа, еда, сон. Но внутри был абсолютный ноль. Прошлое стало фальшивой декорацией, будущее – белым шумом.
Именно в этом состоянии стерильного опустошения она оказалась на холодной набережной поздним вечером, сжимая в руке два театральных билета на завтрашний спектакль – для себя, Марка и Лизы. Ирония была слишком грубой, чтобы даже злиться. Она просто была фактом.
Шаги были легкими, но слишком размеренными. Из тени вышел мальчик лет одиннадцати, бледный, в простой, старомодной одежде. Но глаза выдали его – они были древними, цвета потускневшего золота, полными пыли веков. Он сел рядом, не спрашивая, и достал печенье.
«Интересная штука – печенье. Сухое. А внутри бывает предсказание, – сказал он, кроша его в ладони. – В старину было лучше. Бросали баранью лопатку в огонь. Если сгорала дотла… значило, от души ничего не осталось. Одна пустота».
«Иди отсюда», – глухо ответила Анна.
«Я забыл, что в состоянии экзистенциальной пустоты любят одиночество, – отозвался он без сожаления. – Хотя странно: пустота и есть самое полное одиночество. Зачем его усиливать?»
«Ты кто такой?» – в голосе Анны пробилось слабое раздражение.
«Бухгалтер. Только баланс веду душ. И на тебе, Анна, открыт показательный счет. Сальдо – ноль. Активы выведены недобросовестным партнером. Пассивы… одни пассивы».
Она вздрогнула от своего имени в его устах. «Откуда…?»
«Написано. Вернее, стирается. Предательство – мощный ластик. Оставляет чистый лист. А знаешь, что пишут на чистых листах? Самые старые сказки».
И он начал рассказывать. Голосом не сказочника, а архивиста, зачитывающего протокол.
«Жило-было Лихо. Не просто зло. Закон несчастья. Ты идешь за хлебом – тебя сбивает. Строишь дом – он сгорает. Находишь любовь – она превращается в пепел и записку. Лихо – это одиночество, которое жрет тебя изнутри. Но была проблема. Его забыли. Люди разучились по-настоящему страдать. Разбавляют, заглушают, затыкают дыру чем попало. А Лихо питалось чистым, неразбавленным отчаянием. Концентрированной пустотой. Как твоя».
Его слова ложились на выжженную внутреннюю равнину, как карта. Точная, ясная.
«И что, ты предлагаешь мне нанять его?» – спросила она с усталым сарказмом.
«Я констатирую и предлагаю решение. Ты – идеальный рудник для несчастья. Можешь травиться его испарениями. Или стать директором рудника. Не жертвой закона, а его исполнителем».
Он протянул руку. На ладони лежал старый, тусклый наперсток.
«Дай мне что-то свое. От той Анны, которую стерли. Билет, например. Один билет».
Анна посмотрела на билеты. Они были просто бумагой. Манифестацией несостоявшегося будущего, которое даже не успело стать прошлым. Они ничего не значили. Как и она сама.
И в глубине вакуума поднялось не чувство, а решение. Логический вывод: если ты никто, стань чем-то. Если лишили смысла, возьми смысл, который старше любых человеческих драм.
Она протянула билет. Мальчик взял его, и бумага словно впиталась в его кожу.
«Сделка заключена. Ты почувствуешь его постепенно. А когда придет время стать целым… я вернусь».
Он исчез. На парапете остался наперсток. Анна сжала его. Металл был холодным. Она впервые почувствовала не пустоту, а ее твердую форму.
В последующие дни мир для Анны начал меняться. Она замечала мельчайшие предвестники беды: треснувшую чашку у коллеги, нервный взгляд водителя автобуса. Это не давало силы – это пугало, но и притягивало. В ее пустоте теперь тлел уголек иного знания. За ней наблюдали.
Тарас и Ирина, «Мясники», были не воинами, а санитарами реальности. Их цель – не спасать, а портить «товар» для того, кого они знали как Скупщика. В Анне они видели сосуд на ранней стадии заражения. Лихо еще не вселилось, но точило канал в ее опустошении.
«Есть окно, – сказала Ирина, наблюдая за Анной в кафе. – Надо не памятью портить, а залатать дыру, в которую лезет дух. Чем-то невыносимо обычным».
Их оружием стал «Коктейль банальности» – конденсат из воспоминаний о скучных воскресеньях, очередях и бытовой пыли. Ирина, под видом новой сотрудницы, «случайно» облила Анну этим липким сиропом. Тошнотворная аура обыденности въелась в нее, глуша зов одинокого, величественного несчастья.
Когда Скупщик вновь нашел ее в книжном, он поморщился. «Ты пахнешь жизнью. Обычной. Это мешает слушать шепот».
Анна была на грани. «Он говорит только о плохом! А потом я прихожу домой, и от меня пахнет этой… ерундой. И все кажется чепухой!»
«Кто-то вмешался. Мелкие пачкуны, – холодно констатировал Скупщик. – Они хотят оставить тебя в убогой реальности». Он оставил маленький колокольчик. «Когда примешь решение – быть никем или быть значением – позвони».
Триггером стала сторис от Марка и Лизы, пьяных и счастливых. Но реакция Анны была не яростной, а уставшей. Она хотела, чтобы всё это прекратилось. Из глухого, бессильного отвращения она позвонила в колокольчик.
Мясники, отслеживавшие ее через подсунутую конфетную обертку-датчик, зафиксировали всплеск. Они были в подъезде, когда в квартире начало материализоваться дрожащее марево – призрачный контур исполинского Быка с раскаленными глазами и рогами-ветвями. Печать Распутья на его груди лишь намечалась. Ритуал вплетения начинался.
Дверь выбили с одного удара. Тарас ворвался первым. Ирина – за ним, с большим стеклянным шаром в руках, внутри которого копошились тусклые, унылые воспоминания.
«Не сегодня, коллекционер!» – крикнул Тарас, бросаясь не на Быка, а на Анну.
Он силой прижал ее лоб к холодной поверхности шара. Ирина, шепча заклинание, выпустила внутрь Анны шквал невыносимой обыденности. Скука, рутина, миллион мелких «надо» – психологический мусор хлынул в идеальную пустоту, заполняя ее до краев.
Бык, не успевший обрести форму, издал рев, от которого задрожали стекла. Но его образ замерцал. Ритуал требовал чистого резонанса, а Анна теперь была переполненной, грязной помойкой бытовых впечатлений. Она диссонировала с одиноким духом несчастья.
Печать Распутья погасла. Бык, с трудом удерживая форму, бросил на Мясников взгляд абсолютной, безмолвной ненависти и рассыпался.
В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Анны. Ее трясло. Она бормотала обрывки: «…вторник…стиральная машина…чеки…скучно…»
Тарас тяжело дышал. «Все. Канал завален. Лихо в это не вселится. Может максимум… шептать снаружи».
«А она?» – спросила Ирина.
«Будет чувствовать приближение мелких неурядиц. Видеть трещинки в мире. Но это будет не сила, а навязчивый невроз. Фоновый шум. И эта тоска… тоска от понимания, что все вокруг – суета. Это и есть плата».
Они ушли, оставив ее на полу. Ритуал Скупщика был сорван.
-–
Спустя месяц Анна находилась в клинике «Белая Роща». Она могла часами сидеть у окна, следя за узором дождя.
«Три капли слева, две справа, – говорила она врачу. – Неравномерно. Значит, скоро кто-то опоздает. И у него лопнет ремень».
Ее диагностировали. Это не было одержимостью. Это был грубый шрам на восприятии. Она видела несчастья, но не могла и не хотела ими управлять. Ее спасение обернулось инвалидностью души, но человеческой инвалидностью.
Как-то раз к ней пришла женщина по имени Марина.
«Вы тогда… вы залили в меня ту скуку. Зачем?» – спросила Анна тусклым голосом.
«Чтобы оставить тебе выбор, – тихо ответила Марина. – Пусть даже между тоской по силе и тяжестью обычной жизни. Это и есть быть человеком. Нести свой груз».
«Он еще придет? Мальчик?»
«Возможно. Но ты ему больше не интересна. Ты испорчена для его коллекции. Ты теперь не пустышка. Ты просто… очень уставшая».
После ухода Марины Анна взяла со столика второй театральный билет – тот, что не отдала. Она медленно разорвала его на мелкие кусочки, подошла к решетчатому окну и раскрыла ладонь. Ветер подхватил бумажное конфетти и смешал его с холодным осенним дождем.
Она была спасена. Она была пуста. Она была полна. Она была обречена на свободу. И в тишине своей комнаты она иногда слышала за стеной тихий, одинокий шепот, на который уже не было сил откликнуться.
2
ЧИСТОТА С ХАРАКТЕРОМ
Андрей всю жизнь боролся с грязью. Не с той, что скапливается в углах – с ней как раз справлялись перчатками, хлоркой и бесконечным мытьём рук. Его настоящий враг была грязь метафизическая. Хаос, который просачивается сквозь идеально расставленные книги. Энтропия, заставляющая волосы падать с расчёски. Беспорядок, который проникал в его квартиру с соседского балкона – того самого, где ржавел велосипед, а из-под груды картонных коробок нагло выглядывал раздувшийся чёрный пакет.
«Они разносят споры, – бормотал Андрей, выстраивая коллекционных солдатиков не по росту, а по датам сражений. – Споры разложения. Распад социальный ведёт к распаду физическому. Закон энтропии».