Борис Шилов – Плетень (страница 3)

– «Нечисто», – тихо сказал он.

Стекло балконной двери соседа треснуло само по себе. Рама почернела и сгнила на глазах, хлам рухнул вниз.

Рядом появился Скупщик. Он наблюдал, ожидая почувствовать яростную радость духа. Ветер донёс только пыль и выхлоп. Тишина.

– «Было бы громче…» – пронеслось и испарилось.

– «Первый, – пробормотал Скупщик. – Дальше будет проще. Им нужно время вспомнить вкус жизни».

Он ушёл, уверенный в себе. Но в глубине его сущности, где жила тоска по настоящему старому миру, осели две пылинки: от запаха хлорки и от звенящей тишины.

Андрей же спокойно вернулся в свою квартиру-святилище. Город был большой. И такой, такой нечистый. Работа только начиналась.

3

ПРИМАНКА ДЛЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

В небольшой, пропахшей полынью и старыми чернилами комнате, скрытой за вывеской «Бюро ритуальных услуг «Память»», шло совещание. Это был штаб городского крыла «Мясников». На столе лежали не отчёты, а артефакты-неудачники: почерневший от напряжения коготь, треснувшая стеклянная лупа, через которую было видно искажённые воспоминания, и томик «Мифов славянских народов» с кровавыми пятнами на главе о русалках.

Марина, старшая Вязальщица (теперь они предпочитали это гордое, древнее название), смотрела на двух выживших – Тараса и новичка, Кирилла, бывшего патологоанатома с руками, которые никогда не переставали мыть. Ирина лежала в изолированной палате, её горло было затянуто странной, розовой, влажной пленкой – «чистым шрамом» от прикосновения Банника. Она не умирала, но и не жила. Она консервировалась.

– Мы реагируем, – сказала Марина, её голос был хриплым от бессонных ночей. – Мы тушим пожары, которые он устраивает. И проигрываем. Он быстрее. Он тоньше. Он видит пустоту, которую мы даже не успеваем зарегистрировать. Пора перестать быть пожарными. Пора стать охотниками. Не на духов – на него самого.

Тарас мрачно вертел в руках зажигалку. Его собственная защита, лягушачье сердце, было уничтожено. Он чувствовал себя голым, уязвимым для любых психических атак.

– И как мы поймаем того, кто, по сути, – идея? Призрак с инстинктами?

– Наживкой, – ответил Кирилл. Его голос был безэмоциональным, как отчёт. – У него есть тип. «Идеальный сосуд». Мы создадим его. Контролируемую пустоту. Ловушку с приманкой.

Марина кивнула, доставая из ящика толстую папку.

– У нас есть кандидатура. Лена Соколова. Молодой архивариус городского музея. Работает с фондом «Мифология и фольклор». Месяц назад потеряла ребёнка при родах. Муж ушёл, не вынеся горя. Она ещё на больничном, но скоро выйдет. Её пустота… – Марина перевела дух, – …идеально резонирует с Полудницей.

В комнате повисла тишина. Даже Кирилл побледнел.

Полудница. Дух жаркого полдня в поле. Не русалка, не леший. Она не заманивала и не пугала. Она наказывала за нарушение запрета. За работу в поле в самый солнцепёк. Её удар – солнечный удар, доводящий до безумия или смерти. Это был дух не мести, а слепого, безличного соблюдения правила.

– Это безумие, – хрипло сказал Тарас. – Мы будем приманивать духа-убийцу, чтобы поймать демона-коллекционера? Это как поджечь дом, чтобы поймать поджигателя!

– Мы не допустим вселения, – холодно парировал Кирилл. – Мы подготовим Лену. Вживим ей «противоядие» – комплекс ярких, контрастных воспоминаний о ночи. О лунном свете, прохладе, тишине. Создадим когнитивный диссонанс. Полудница в такую душу не вселится, но её «запах», её призрак, будет исходить от Лены. Достаточно сильный, чтобы привлечь Скупщика. А когда он придёт заключать сделку… мы его возьмём. Специальным артефактом.

Он положил на стол предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Развернул.

Это была старая, железная пряжка от конской сбруи, покрытая сложной вязью. Но в центре её был не герб, а впаянный крошечный молот. Не кузнечный. Молот для дробления камней.

– «Пресс Памяти», – пояснил Кирилл. – Концентратор. Если надеть его на существо, связанное с Плетнью, и активировать, он создаст петлю обратной связи. Он начнёт «прессовать» его собственные воспоминания, заставляя вспоминать всё снова и снова, с нарастающим давлением, пока сознание не схлопнется в сингулярность вечного повтора одного момента. Для Скупщика, чья суть – память, это будет абсолютной пыткой и клеткой.

Марина смотрела на пряжку с отвращением и надеждой.

– Готовим операцию. «Тихий полдень». Лена будет козырной картой. Мы раздадим ей все козыри. И посмотрим, сможет ли наш коллекционер устоять перед таким… безупречным экземпляром.

—

Лена Соколова действительно была идеальным сосудом. Её горе не выливалось в слёзы или истерики. Оно выжгло её изнутри, оставив после себя тихую, пустую женщину, которая могла часами сидеть у окна, глядя на солнечные зайчики на полу. Солнце. Оно стало для неё одновременно мукой и единственной константой. Оно напоминало о том дне в роддоме, но и было единственным, что оставалось неизменным.

С ней «работали» осторожно. Через «социального работника» (Марину) ей помогали, подкармливали, выслушивали. И понемногу, через «терапевтические сеансы» с Кириллом, в её сознание вводили «противоядие». Ей показывали гипнотические образы: глубокая, звёздная ночь над озером; прохладный ветерок в тёмном лесу; ощущение бархатной темноты, обнимающей, как одеяло. Эти воспоминания приживались странно, как искусственные цветы на выжженной земле. Они не исцеляли. Они создавали внутри неё тихий, прохладный уголок, несовместимый с палящей яростью Полудницы.

Они также, по указанию Марины, «случайно» оставили на её столе открытой редкую монографию «Полуденные духи в поверьях центральной России», с закладкой на странице, описывающей симптомы «полуденного удара»: головокружение, тошнота, неконтролируемая ярость, видения. Лена читала. И в её пустоте что-то щёлкнуло. Не желание. Признание. Узнавание собственного состояния в древнем мифе.

Сцена была готова. Ловушка расставлена. За квартирой Лены установили круг из артефактов-«глушилок», маскирующих присутствие Мясников. Тарас и Кирилл затаились в квартире напротив, с «Прессом Памяти» и биноклем с линзами из закопчённого хрусталя, позволявшего видеть искажения Плетени. Марина координировала из фургона внизу.

Они ждали неделю.

—

Он пришёл не к Лене.

Он пришёл в штаб-квартиру Мясников.

Без предупреждения. В полдень, когда большинство были на позициях.

В пропахшей полынью комнате зазвучали лёгкие, почти танцующие шаги. Из-за стеллажа с книгами вышел мальчик в холщовой рубахе. В руках он держал тот самый том «Мифов славянских народов» с кровавыми пятнами.

– О, – сказал Скупщик, листая книгу. – «Русалки». Любопытная глава. Особенно способ примирения – дарить им льняные рубахи. Автор, конечно, путает русалку с кикиморой болотной. Кикимору задобрить тряпкой можно, она любит прясть. А русалка… русалке нужен звон. Звон разбитого сердца или стекла. Вы, я смотрю, тоже любите делать пометки.

Он посмотрел на пустую комнату, но говорил так, будто обращался к конкретным слушателям. Марина в фургоне застыла, услышав его голос в микроскопическом передатчике, спрятанном в лампе.

– Вы знаете, что меня всегда умиляло в вашем братстве? – продолжал Скупщик, садясь в кресло Марины и положив ноги на стол. – Ваша буквальность. Вы читаете: «дух полудня карает того, кто работает в поле». И думаете: «Ага, значит, нельзя выходить в поле». Вы не понимаете, что поле – это метафора. Поле действия. Место усилия. Полудница карает не крестьянина с сохой. Она карает любого, кто в самый разгар своих сил, в зените усилий, забывает о тени. О покое. Она – напоминание о цене слепого труда. А вы… вы хотите использовать её как ядреную приманку. Мило.

Марина похолодела. Он знал. Он знал всё.

– Ваша Соколова… – Скупщик вздохнул с преувеличенной жалостью. – Вы вживили ей «ночь». Как думаете, это спасёт? Вы представляете, что происходит, когда в пустыню привозят кусок льда? Он не орошает землю. Он создаёт вокруг себя зону ещё более смертельной сухости. Контраст лишь подчеркнёт пустоту. Вы не заткнули дыру. Вы её обвели мелом. Спасибо, кстати, за помощь. Я бы, наверное, потратил неделю, чтобы найти столь чистый резонанс. А вы мне его сами подали на блюдечке с голубой каёмочкой.

В этот момент в штаб ворвался запыхавшийся Тарас. Он не выдержал и сорвался с позиции. В руке он сжимал оберег – пучок крапивы, обмотанный медной проволокой.

– Убирайся отсюда, прах! – прохрипел он.

Скупщик даже не повернулся.

– А, Мясник. Тот, чьё сердце лопнуло. Как поживает твоя напарница? Ей уже не жарко? Шучу. Конечно, жарко. Там теперь вечный полдень в горле. Безжалостный, стерильный. Мне нравится.

– Мы поймаем тебя, – сказал Тарас, но в его голосе была трещина.

– Поймаете? – Скупщик наконец обернулся. Его золотые глаза светились холодным весельем. – Вы пытаетесь поймать жажду. Вы хотите аррестовать ностальгию. Вы строите клетку для понятия. Это мило. Это по-человечески наивно. Ваша ловушка для меня – как силок, сделанный из дыма, для ветра. Вы даже близко не понимаете, с чем играете.

Он поднял книгу.

– Вот, например. Вы читали про «Молот Памяти»? Нет? Жаль. В одном очень старом свитке говорилось об артефакте, который может «спрессовать дух в точку вечного воспоминания». Представляете? Вечно помнить один и тот же момент. Для меня, коллекционера, это звучит… восхитительно. Целая вечность, чтобы изучить один-единственный экспонат. Но знаете, в чём проблема вашего «Пресса»? – Он посмотрел прямо на скрытую камеру. – Он работает на принципе отражения. Он прессует то, что уже есть. А что если дать ему пустоту? Что если надеть его на существо, которое уже само по себе является дырой в памяти мира? Он схлопнется. Как мыльный пузырь. Или… отскочит. И найдёт ближайший наполненный сосуд. Например, того, кто его активирует. Весь ваш жизненный опыт, все ваши воспоминания, спрессованные в одну бесконечно повторяющуюся секунду. Звучит весело, правда?