Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 73)

Я рассчитывал, что по подозрительному участку отправят прогуляться панцирных казаков, на лёгкую кавалерию в стане врага после того, как наши посланники сумели таки зажечь Сечь, а следом за ней Русское и Киевское воеводства, я не особенно рассчитывал. Но татары не спутали мне карт, пускай будет лёгкая кавалерия. Мне всё равно кого сейчас ловить на живца.

— Пан Януш, гетман, — обратился я сразу к обоим командирам, — оставляю баталию на вас. Мне нужно самому переговорить с выбранцами.

Конечно, унтера уже знают, на какой риск придётся идти нескольким отборным полкам лановой пехоты. Но сами выбранцы, конечно, ещё не в курсе, и именно я должен всё им рассказать. Они идут пускай и не на верную смерть, однако манёвр им предстоит выполнить пускай вроде бы и несложный и даже, если цинично взглянуть, привычный выбранецкой пехоте. Однако одно дело бегство настоящее, а совсем другое — притворное, которое ни за что не должно перейти в настоящее. Можно сказать, от этих хоругвей зависит если не судьба всего сражения, то уж точно очень и очень многое.

Поэтому я решил переговорить с ними сам, чтобы видели, великий князь сам отправляет их в бой. Подобные речи воодушевляют солдат и они делают несколько больше, нежели сами от себя ожидают. А именно этого я сейчас мне от выбранцов и жду.

— Солдаты! — выкрикнул я, выехав перед строем. Никто и никогда не звал лановую пехоту солдатами, это было слово для профессионалов, а не для ополченцев, вчерашних мужиков, кое-как обученных стрелять из мушкета. — Сегодня вам придётся пройти тысячу шагов. Лишь тысячу шагов, а после один раз выстрелить в татар. — Я махнул рукой за спину. — Вы видите, они движутся словно туча саранчи. Вам не выстоять против них, но вам и не нужно! Дайте один залп и бегите, а по дороге обратно открывайте сумы, что раздали вам, и швыряйте за собой рогульки. — Мало кто из выбранцов знал слово «чеснок», в том смысле что я мог бы вложить в него, но память князя Скопина подсказала более понятное всем словцо. — И поглядим как татары запляшут на этом поле. Вперёд, выбранцы! Покажите как вы умеете бегать!

Многие в строю лановой пехоты рассмеялись. Шуточки про быстроногих ополченцев в синих венгерских кафтанах ходили по обеим армиям. Но теперь я обратил их слабость в силу, и они смеялись вместе со мной.

— Тодор, — никому другому не мог я доверить командование выбранецкими хоругвями, получившими столь непростую задачу, — командуй!

— Напшут! — заорал во всю лужёную глотку Тодор Михеев. — Ружь![1]

Он не утруждал себя командованием на знакомом мне языке, да и вряд ли вчерашние крестьяне могли бы понять его.

Я отъехал в сторону, пропуская выбранецкие хоругви. Шагали они не совсем в ногу, то и дело кто-то сбивался. Ряды тоже так и норовили пойти волной, однако опытные унтера из ветеранов того же Московского похода и прочих войн, что вела Литва в составе Речи Посполитой, быстро возвращали строю хотя бы минимально божеский вид.

Проводив выбранцов, я вернулся к гетману с князем Янушем, и снова приник к окуляру зрительной трубы.

[1] Вперёд! Марш! (искаж. пол. бел.)

Увидев, кого выставляют против его людей, Кан-Тимур едва не рассмеялся в голос. Он отлично знал, кто такие ополченцы в голубых кафтанах. Они не годились даже на ясырь,[1] сразу за них ничего не выручить, а тащить в Кафу на рынок не выйдет, пока не будет гонца из Бахчисарая с приказом возвращаться. Так что все пойдут под нож, так решил Кан-Тимур, прозванный Кровавым мечом.

— Никого не щадить! — выкрикнул он приказ. — Ясырь не брать! У кого увижу в руках аркан, сам голову срублю!

И толкнул пятками своего резвого бахмата.[2] Остальные всадники последовали за ним, на полном скаку вынимая из саадаков луки и накладывать стрелы на тетиву. Те же, кто победнее выхватили сабли и булавы, чтобы обрушить их на головы синих курток, как звали татары выбранцов.

Стрелы засвистели в воздухе, заставляя то одного, то другого выбранца повалиться ничком. Никаких доспехов, даже самых простых ни у кого из них было, даже головы прикрывали лишь шапки-магерки,[3] такие ни от сабли ни от деревянной булавы с ослиной челюстью, какими вооружены были самые бедные татары, не спасут. И всё же лановые хоругви шли навстречу несущейся уже на рысях татарской орде. Несмотря на стрелы и страх перед воем и дикарским свитом всадников крымских степей. Тем более страшным, что едва ли не все выбранцы отлично знали, что такое татарский набег, предварявшийся всегда таким вот залихватским свистом и волчьим воем.

— Веселей шагай! — покрикивал на них Тодор Михеев, шедший вместе с выбранцами. — Выше головы! Смелого и старуха боится. И стрела мимо летит.

Как будто подтверждая его правоту татарская стрела прошила насквозь тулью его шляпы. Несмотря на любовь к Родине и показное литвинство Тодор продолжал одеваться в немецкое платье. Был он кальвинистом и вера не позволяла ему носить иное, по крайней мере, так он сам для себя считал. На ходу сняв шляпу, Тодор выдернул стрелу, переломил её и швырнул под ноги.

— Вот и вся татарская удаль! — выдал он первое, что пришло в голову.

Слышавшие его унтера и шагавшие рядом выбранцы рассмеялись не бог весть какой шутке. И приподнятое их настроение передалось остальным. Строй хоругвей как будто сам собой подровнялся, шагать все стали в ногу, сбивавшихся было уже не так много и они быстро исправлялись сами до того как до них добирались унтера.

— Они смеются! — выпалил скакавший рядом с Кан-Темуром Метин-бей, дальний родич его из младшей ветви Мансуров. — Клянусь Аллахом, неверные смеются нам в лицо!

— Так вскрой им горло, Метин, — отмахнулся Кан-Темир, который и без него отлично видел смех шагавших навстречу его чамбулам синих курток. — Залей кровью их синие куртки, чтобы не думали больше улыбаться, как увидят нас.

— Алла! Алла! Алла! — ястребом заклекотал Метин-бей, отчего Кан-Темир, не любивший пустых да ещё и преждевременных криков, скривился, будто от зубной боли. Однако отчаянный, лихой рубака даже не заметил этого. Он уже дождаться не мог, когда же пустит жалким неверным кровь. — Алла! Алла! Алла!

Крики и волчий вой татар пугали, однако унтеров выбранцы боялись больше врага, как и положено. Тем более что стрелы уже почти никто из татар не пускал, все взялись за сабли. Они уже пустили своих низкорослых, но резвых бахматов в галоп, чтобы обрушится на неровный строй лановых хоругвей.

— Стой! — скомандовал Тодор. — Фитиль пали!

У всех пищали были забиты ещё перед тем, как они выступили из стана. Теперь осталось только распалить фитили и дать залп. Но как же непросто сделать это, когда на тебя во все опор несётся масса страшной, завывающей по-волчьи, татарской конницы.

— Фитиль крепи! — командуют унтера, и руки выбранцов натренированные сотнями и сотнями повторений сами собой, без участия головы, проделывают привычные движения.

— Все разом! — снова командует Тодор. — Прикладывайся!

Три шеренги выбранцов прижимают к плечам приклады мушкетов, зажжённые фитили уже тлеют в жаргах-серпентинах. Все ждут следующей команды, и Тодор Михеев отдаёт приказ.

— Все разом! Полку крой! — И следом. — Па-али!

Сотни мушкетов выплёвывают в несущихся татар огонь и свинцовую смерть. Летят прочь из сёдел лихие всадники, что мгновение назад хотели одного — бить, рубить, убивать! Валятся, как подрубленные, кони, получившие свинцовую пилюлю с убойного даже для такого сильно создания, как лошадь, расстояния. Первая волна как будто захлёбывается, но за ней несётся следующая, и до того, как она захлестнёт не слишком стройные ряды лановой пехоты, никто не успеет перезарядить мушкет.

— Все разом! — выкрикнул надсаживая лужёную глотку Тодор Михеев. — Кругом! Бегом!

Выбранцы развернулись кто как смог, тут уже никто строя не держал, и кинулись прочь от налетающих сзади татар.

— Сумы! — орал Тодор, и ему вторили унтера. — Сумы отрывай! Рогульки! Чеснок! Сыпь! Сыпь! Сыпь!

Стоявшие в первых рядах, а теперь бежавшие последними, самые стойкие из выбранцов, отобранные лично Тодором Михеевым и его доверенными унтерами, открыли увесистые сумы со стальными рогульками, выданные им ещё до выступления. На землю за собой они швыряли их целыми пригоршнями, густо засевая её едва ли не прямо под копытами татарских коней.

Увлечённые погоней татары не заметили странных движений бегущих выбранцов, они уже готовы были рубить с седла, проламывать головы тяжёлыми дубинками. Раз нельзя брать ясырей, так хоть душу отвести в кровавой потехе. Что может быть милее для мужчины⁈

И тут лошади они начали спотыкаться. Животные кричали почти человеческими голосами, столько боли было в их криках, когда в неподкованные копыта их вонзались стальные острия рогулек. Всадники вылетали из сёдел, падали прямо под копыта коней. Многие скакуны не могли удержаться на ногах, и валились на землю, подминая под себя седоков, не успевших вовремя выдернуть из стремян ноги. Кое-кто успел-таки добраться до бегущих выбранцов, обагрил саблю кровью или вышиб кому-то мозги дубинкой, но таких было мало и они тоже находили свою судьбу. Бегущие выбранцы всё густо засеяли рогульками, проскочить мимо было невозможно.

— Стоять! — заорал Кан-Тимур, видя как споткнулся отменный жеребец Метин-бея, а сам его дальний родич полетел через конскую голову и распластался на земле. — Стоять всем! Прочь! Прочь! Уходим!