Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 72)

А вот наёмная пехота показала отменную стойкость, и двигалась вперёд, несмотря на обстрел. Более того, между ровными квадратами пикинерских построений катили небольшие пушки, полуфунтовки, наверное, из которых принялись обстреливать уже нашу пехоту. Враг всё ближе подходил к валам и шанцам, где стояли наши пушки, и держать своих людей позади уже не было возможности.

Я не очень хотел пускать пехоту в бой, выводить её из-за укреплений. Однако у врага слишком большое численное преимущество, да и выучка наёмных солдат куда лучше, поэтому в лагере отсидеться не получится, придётся воевать в поле. Иначе нас просто зажмут внутри, подтянут пушки потяжелее и разнесут все шанцы, после чего начнётся штурм, а этого я допустить не хотел бы. В жестокой рукопашной схватке внутри разбитых укреплений у более опытных и стойких ландскнехтов коронного войска куда больше шансов против нашей армии. Поэтому придётся рисковать и выводить пехоту в поле. Под прикрытием пушек, обтыкавшись со все сторон испанскими рогатками, они будут чувствовать себе намного уверенней. Тем более что в наших шанцах и окопах имеется парочка весьма неприятных сюрпризов.

Король был в ярости. Он терпеть не мог, когда солдаты бегут с поля боя. Тем более когда они бегут, даже не дойдя до противника. Пускай это всего лишь выбранцы, ополчение, жалкая пародия на настоящих солдат, кое-как натренированная обращению с мушкетами. Стойкости от лановой пехоты никто и не ждал, рассчитывали на один залп, не больше. Однако они побежали намного раньше, отчего его величество пришёл в настоящую ярость.

— Придётся возродить среди выбранецкой пехоты, — заявил он, — древний римский обычай. Decimatio. Пускай каждый десятый из выживших будет казнён, тогда они будут знать, что их ждёт за бегство к поле боя. Девятеро других забьют их палками!

Александр Ходкевич решил не возражать королю, понимал, сейчас говорить что-либо бесполезно. Сигизмунд в ярости и вполне способен прямо тут же распорядиться о казни каждого десятого из вернувшихся в лагерь выбранцов. Учини король подобную расправу, и больше не вернётся никто из нестойкой, но всё же необходимой на поле боя пехоты. На наёмников у его величества денег уже катастрофически не хватает.

— Поглядите лучше на мятежную пехоту, ваше величество, — предложил ему гетман польный, указывая на неровный строй вражеского войска, выходящего из лагеря навстречу оставшимся на поле ландскнехтам.

— Они что же, вооружили пиками выбранцов? — удивился король, рассматривая врага в зрительную трубу.

— Весьма интересное решение, — кивнул Ходкевич, — вот только они не выстоят против ландскнехтов. И даже рогатки не помогут — пики у немцев попросту длиннее.

Пехотные хоругви медленно, но верно сошлись. Полевые пушки продолжали стрелять, однако били уже прицельно по наступающим солдатам коронного войска и выходящим ещё из лагеря последним мятежным выбранцам. Ядра уже не могли нанести серьёзного урона, однако после каждого удачного попадания движение строя замедлялось. В центре же шла жестокая рукопашная схватка. Ломались длинные пики, в дело шли шпаги, сабли и просто ножи. Люди отчаянно и жестоко резались друг с другом, позабыв на время обо всём человеческом, став подобными диким зверям. Катались по земле, лупили друг друга кулаками, шлемами, втыкали пальцы в глаза, рвали рты, выбивая зубы, выдирали целые клочья волос. Ни о какой правильно войне уже речи не шло, оба строя смялись, колыхались подобно морским волнам, и пока ни одной стороне удавалось взять верх. Что бы ни думали о нестойкости выбранцов король с Александром Ходкевичем, в этой безумной рукопашной схватке они показали себя в самой лучшей стороны, сдерживая натиск врага.

— Их можно обойти с фланга, — заявил король, указывая зрительной трубой на оставшееся ровным пространство. — Там мятежники не успели перерыть землю, как кроты, и есть где развернуться нашей кавалерии. Пошлите туда гусарскую хоругвь, пан гетман, и мы разобьём бунтовщиков ещё до полудня.

Ходкевич и сам видел эту полосу ровной земли, вот только она просто кричала о западне, рассчитанной именно на конницу. Ведь только кавалерия всегда была главной силой польского войска.

— Мятежники могли не успеть перерыть эту полосу земли, — кивнул гетман, — но лишь потому, что густо засеяли её «чесноком».[1]

— Отправьте туда татар, — отмахнулся король, — пускай проверят. Если всё чисто, то можно будет кинуть гусар во фланг мятежникам.

Весьма довольный своим решением король снова приник к зрительной трубе. Ходкевич и хотел бы пропустить слова его величества мимо ушей, но не мог — это был прямой приказ. Да и в сущности не такой уж глупый. Пускай лёгкая кавалерия, которая может попросту уйти из любой засады, проверит этот участок ровной земли. Даже если там и ждёт неприятный сюрпризец от этого, как говорят, гораздого на них московского князя, однако рискнуть татарами совсем не то, что рисковать панцирниками или тем более гусарскими хоругвями. На самом деле Ходкевич предпочёл бы отправить туда всадников посполитого рушения, хоть какой-то от них будет толк, однако те давно объявили конфедерацию по причине невыплаты жалования, и вряд ли выполнят даже королевский приказ. Дураков среди них не было. Были ещё дубенские конфедераты, вот только после гибели старого полковника Станкевича в их рядах не было единства, да и пыл его мало кто разделял. Они теперь мало отличались от остальных ополченцев-шляхтичей, разве что денег не требовали в память о старом полковнике, который всегда призывал их драться во искупления тяжкого греха князя Острожского, павшего и на их плечи. И всё равно, прямиком в открытую ловушку послать их теперь уж точно не выйдет. А значит, придётся иметь дело с татарами, а это гетман польный не особенно любил.

А всё потому, что к татарскому мурзе, присланному из Крыма в помощь полякам, пришлось ехать самому. Мурза, командовавший ими, несмотря на относительную молодость, оказался удивительно самоуверенным и вёл себя едва ли не как завоеватель. С ним требовалось вести переговоры лично гетману, ни от кого больше он приказов не принимал. Поэтому Ходкевичу пришло терять время и ехать прямиком в ставку Кантемир-мурзы, присланного из Крыма ханом Джанибек-Гиреем, которому король ещё перед первым походом разумно отправил богатые подарки в Бахчисарай и поздравил его с победой в небольшой усобице. По весне же в Польшу прибыл сильный отряд татар во главе с наглым Кантемиром-мурзой. Тот, как показалось Ходкевичу, воспринимал это как не слишком почётную ссылку, как будто его убрали из Крыма вместе с самыми ретивыми головорезами, которые и после замятни не желали успокаиваться и прятать до поры сабли в ножны.

— Приветствую тебя, воинский начальник, — произнёс Кантемир-мурза, — с чем ты приехал к нам? Когда дашь приказ ударить на этих слабаков? Кони у меня застоялись, а сабли уже сами просятся в руки.

— Вот, — указал булавой Ходкевич на полосу ровной земли, — идите туда, и ударьте во фланг пехоте мятежников. На их плечах вы сможете первыми ворваться в лагерь и взять всё, что успеете до нашего подхода.

— Красиво говоришь, — рассмеялся Кантемир-мурза, — но думаешь я слепой? Это место просто кричит всем: «Иди сюда, здесь западня!». Нет, воинский начальник, не пойдём мы туда. Там смерть.

— Верно, — сменил тактику Ходкевич, поняв, что легко провести мурзу не удастся, — там смерть. Но какая? Узнай это для нас. Проведи там своих татар. Только ты можешь сделать это, Кан-Темир.

Ходкевич отлично знал, как правильно произносится имя этого знатного мурзы, и постарался проговорить его на татарский манер. Знал он и прозвище, которое тот дал самому себе, но пока придержал лесть. Всё хорошо в меру и вовремя.

— Если твой король просит об этом, — кивнул Кантемир-мурза, — я сделаю.

Он обернулся к своим татарам и выкрикнул что-то на гортанном их наречии, которое Ходкевич понимал с пятого на десятое. Вроде бы что-то о том, что без них не справятся и надо принести победу. В ответ татары дружно рассмеялись, а после раздались приказы. В их рядах запели трубы, застучали барабаны, иные татары взывали по-волчьи, другие начали уже кричать «Алла! Алла!». Под эту жуткую какофонию союзные полякам чамбулы лёгкой татарской конницы двинулись в опасно-ровному участку земли.

[1] Чеснок (рогульки железные, помётные или подмётные каракули, триболы, триволы, «Троицкий чеснок») — военное заграждение. Состоит из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Если его бросить на землю, то один шип всегда будет направлен вверх, а остальные составят опору. В основном, у самого распространённого типа концы четырёх штырей соответствовали вершинам правильного тетраэдра. Заграждение из множества разбросанного чеснока было эффективно против конницы, применялось также против пехоты, боевых слонов и верблюдов. Длина каждого стержня около 5 сантиметров, толщина у основания 0,8–1 см. Стержни могут оканчиваться зазубринами, как рыболовные крючки. Весьма опасное, внушавшее страх кавалерии, приспособление «завоевало» право появляться в гербах иностранных дворян

Тёмная масса лёгкой татарской конницы наших врагов двинулась в обход баталии к оставленной ровной полосе земли. Я не думал, что у короля найдётся столько татар. Липки жили на территории великого княжества Литовского и приносили присягу именно великому князю, а не королю Польши. Речь Посполитая для них была пустым звуком. Но как меня просветили более сведущие люди да и память князя Скопина помогла, это были не липки, а натуральные крымские татары, присланные ханом на помощь королю.