Борис Сапожников – Memento Mori (СИ) (страница 52)

— Этот парень, которого ты отсюда вытащить собираешься, — сказал мне Рамирес, поправляя нервным движением свой плащ из павлиньих перьев, — тебе в ноги упадёт и всю жизнь за тебя молиться станет.

Капитана нервировал вид Тюрьмы Свободы. Ведь во многих клетках сейчас качались люди, обвинённые в морском разбое и переданные для наказания сюда как нераскаявшиеся грешники. Иные из них прибегали к помощи колдунов и шаманов, а потому все деяния их приравнивались к ереси. Конечно, Рамирес никоим образом не относил себя к пиратам и подобным тёмным личностям, но всё же видеть братьев по морскому ремеслу в столь плачевном положении ему было неприятно.

— Вряд ли, — покачал головой я, возвращая ему подзорную трубу, — ведь именно по моей милости он сюда и угодил.

— Вот как, — пожал плечами Рамирес, явно не понимая меня. — Ну, тебе видней, конечно, Рейнар. Но я был бы осторожнее на твоём месте.

— Отчего же? — обернулся я к нему.

— Ты знаешь, как тут общаются с заключёнными? — спросил он, и тут же кивнул сам себе, понимая, что я не знаю этого. — Так вот, им открывают широкое окно, чтобы можно было поговорить с висящим в клетке человеком. Было несколько случаев, когда заключённые намеренно раскачивали клетку, хватали несчастного и прежде чем стражники успевали оттолкнуть клетку, те успевали утащить его с собой. Так что бедолага оставался висеть над пучиной, пока механизмами клетку не подтягивали ближе к стене и его не снимали.

— Но, видимо, не все могли довисеть до этого момента, — сказал я, и Рамирес утвердительно кивнул. — Спасибо, буду предельно осторожен.

Комендантом Штыря оказался невысокий жизнерадостный толстяк, на котором удивительно скверно сидел мундир. Он говорил без остановки и очень быстро, судя по резкому акценту, родом он был из Новой Венеции, а в недавних предках у него были греки, а то и турки.

— Хорошо нашим подопечным, — говорил он, шагая в сопровождении пары крепких парней, на которых мундиры как раз сидели очень хорошо, а вместо алебард они несли на плечах длинные багры, — сидят себе на свежем воздухе, любуются видами. Вы знаете, что в хорошую погоду отсюда — из самых верхних клеток — можно увидеть даже Пизу. Если, конечно, долго вглядываться в горизонт. А мы тут сидим внутри, в холодных стенах, которые никакой огонь не прогреет. Нам ведь летом совсем безбожно урезают запас дров, знаете ли. Приходится спасаться иными мерами.

От него ощутимо пахло чесноком и вином, а потому сомнений в мерах спасения от холодов и сырости не возникало.

— Так-с, — остановился комендант на очередном витке казавшейся мне бесконечной винтовой лестницы. — Нам сюда.

Он снял с пояса связку ключей, быстро подобрал нужный и открыл небольшую дверь. Я перешагнул порог первым, кивнув коменданту и обоим охранникам.

— Я хочу побеседовать с заключённым наедине, — сказал я.

— Но это может быть опасно, — всполошился комендант. — Знаете ли, разные случаи бывали…

— Я уже предупреждён, — ответил я, — так что знаю, как держать себя.

— Оставьте тут багор на всякий случай, — заявил комендант, и один из стражников, сопровождавший нас, поставил свой шест у стены внутри комнаты. — Так будет лучше.

Я не стал спорить, а просто сделал пару шагов, преодолев расстояние от двери до большого окна, закрытого плотными ставнями. За моей спиной лязгнул засов — теперь комендант откроет дверь лишь после того, как я сообщу через встроенное в стену переговорное устройство, что всё в порядке. Тогда сюда явится усиленный отряд из четверых стражников, вооружённых баграми и короткими мечами, готовых изрубить на куски всякого заключённого, который обманом или ещё каким путём выбрался из своей клетки. На этот случай я предъявил коменданту свои бумаги, подписанные прелатом Лафрамбуазом, дающие мне право забрать с собой одного заключённого тюрьмы. Очень надеюсь, что он не забудет о них, когда я сообщу в переговорное устройство, что закончил беседу.

Я распахнул ставни, и в комнатке сразу стало намного светлее. За окном, лишённым стекла, висела большая клетка, внутри которой скорчился на полу человек в чёрном. Абеле сейчас выглядел жалко, как и положено заключённому, да ещё такой жуткой тюрьмы, как Штырь Горгоны. Нога его, простреленная мной, срослась, но он явно будет хромать до конца жизни и о прежней ловкости не может быть и речи. Услышав стук ставен, вор поднял на меня воспалённые глаза и смотрел, наверное, полминуты, не меньше, прежде чем узнал.

— Ты, — голос Абеле был хрипл, — явился ко мне после того, что сделал? Не думал, что тебе достанет наглости явиться сюда, чтобы позлорадствовать.

— Я тут не для этого, — покачал головой я. — Рад, что ты узнаёшь меня. Говорят, тут многие быстро сходят с ума.

— А я не знаю, настоящий ты или моя галлюцинация, — заявил Абеле. — Подойди ближе, я коснусь тебя, чтобы понять.

Я кивнул и шагнул ближе к краю, остановившись в опасной близости.

— Протяни мне руку, Рейнар, если это ты.

Я сделал, что он просил, хотя отлично понимал, для чего ему это нужно.

Абеле резко качнул клетку, та со скрипом подалась в мою сторону. Одновременно его правая рука змеёй рванулась ко мне, и крепкие, длинные пальцы вора сдавили мою ладонь.

— Вот теперь я чувствую, что ты настоящий, Рейнар, — произнёс он совсем другим, уже живым голосом. — Теперь я могу отправить тебя в полёт, короткий, правда, зато успеешь насладиться видом.

— Жаль, не успею, — кивнул я. — Говорят, из верхних камер в хорошую погоду можно и Пизу увидеть.

— Врут, наверное, — пожал плечами вор, не спеша дёргать клетку обратно. — А ты что же, совсем не боишься? Я ведь могу теперь прикончить тебя в любой момент.

Держать его и клетку, конечно, было трудно. Я вцепился левой рукой в ставень, подался назад всем весом, чтобы не рухнуть вниз прямо сейчас, но не знаю, как долго смогу так продержаться.

— Валяй, — ответил я как можно равнодушней. — Только ведь даже тут есть карцер, верно? Камеры шипами внутрь, ничуть не лучше «железной девы» или те, что болтаются вверх-вниз, и человек в ней постоянно как будто подвешен между небом и землёй. Я-то буду в адском котле ждать Страшного суда, а вот тебе ещё придётся помучиться на этом свете.

— Так скажи, для чего ты явился ко мне, если не чтобы позлорадствовать? — спросил Абеле, но прежде чем я успел ответить, он отпустил мою руку.

Клетка его качнулась обратно, я же, не сумев удержать равновесия, повалился на пол. Выглядело это, наверное, удивительно смешно, потому что вор расхохотался, откинувшись на прутья клетки и свесив ноги между ними.

— Видел бы ты своё лицо, Рейнар, — давясь от смеха, заявил он. — Давненько мне не приходилось так потешаться. Спасибо тебе хотя бы за это.

— Рад, что доставил тебе удовольствие своим визитом, — ответил я, поднимаясь на ноги. — Теперь ты готов выслушать меня?

— Валяй, — бросил вор, изображая попытку устроиться поудобнее в своей клетке.

— Ты нужен мне, — сказал я. — Для охоты на Мирчу Дракулести. Думаю, с твоей помощью я сумею прикончить его.

— Вот так новость! — воскликнул Абеле. — Ты едва не прикончил меня в подземелье под замком вильдграфа, а потом волок на себе через пол Шварцвальда, чтобы передать инквизиции в Дижоне. Они упекли меня сюда, без суда, сразу как только зажила нога. И теперь являешься ты и говоришь, что я тебе нужен, чтобы прикончить Господина. Ты что же, идиот, Рейнар? Какой нормальный человек способен на подобные глупости, а?

— Я, — пожал плечами я.

— И почему же я должен согласиться на твоё предложение, — глянул мне в глаза Абеле.

Взгляд его говорил: убеди меня! Я понял — он мой, что бы я ни сказал ему сейчас, он согласится.

— Я могу не просто вытащить тебя отсюда, — заявил я. — Ведь кем ты будешь за пределами этой клетки? Жалким калекой, бледной, немощной тенью себя прежнего. — Я намеренно бил в самые больные места. — Я дам тебе не только свободу, но и могу вернуть прежнюю ловкость.

— Слушай, — подался ближе ко мне Абеле, уткнувшись лицом в рёбра решётки, — ты кто такой? Ты дьявол что ли, принявший облик Рейнара? Я должен тебе душу продать?

— А разве ты бы не согласился, — ответил я, — будь на моём месте действительно сам Сатана?

— Конечно, согласился бы, — честно заявил Абеле. — Дай только иглу, палец проколоть.

— Я не дьявол, — покачал головой я, — чтобы требовать подписи кровью.

И я направился к переговорному устройству, чтобы сообщить, что хочу воспользоваться полномочиями, дарованными бумагами прелата Лафрамбуаза.

Двое рыцарей-мальтийцев непринужденно беседовали с капитаном Рамиресом на пристани. Их корабль — старомодная, но крепкая каррака — не смог пришвартоваться. Пристань Штыря Горгоны была рассчитана лишь на одно судно, а потому рыцарям с их грузом пришлось подходить к острову на нескольких гребных лодках. Сами мальтийцы воспользовались яликом с их карраки, за грузом же отправили пару больших шлюпок с острова. Собственно, грузом были больше десятка новых заключённых для тюрьмы. Мальтийцы везли сюда не только собственных еретиков, но и кое-кого из Новой Венеции с Сардинией, было такое соглашение между орденом и этими государствами.

Всё это я узнал из разговора между рыцарями и капитаном Рамиресом. Он, несмотря на кажущуюся непринуждённость, был более чем напряжённым. Оба рыцаря считали Рамиреса ничем не лучше тех пиратов, которых они привезли на остров-тюрьму, а потому вели себя с ним насмешливо, но высокомерно, мол, пока не поймали, да только всё впереди. Рамирес, конечно, платил им той же монетой.