Борис Поломошнов – Между Добром и Злом (страница 4)

Ученик: Тем, что оно ассоциируется с пренеприятнейшими, мерзопакостнейшими аморфными или коллоидными субстанциями, ну, в общем, Вы понимаете, о чем я говорю…

Учитель: Понимаю, и разделяю Вашу брезгливость к субстанциям подобного рода.

Ученик: Вот и чудненько! Вот и славненько! Тогда давайте быстренько поменяем слово «массами» на слово «народом», и все у нас будет, как говорится, О. К.!

Учитель: Не будет.

Ученик: Чего «не будет»?

Учитель: «О-кея».

Ученик: Это же почему так?

Учитель: Потому, что, как известно еще со времен Ходжи Насреддина, сколько ни говори слово «халва», во рту от этого слаще не станет.

Ученик: То есть?

Учитель: А то и есть, что неблагозвучная и неблагодельная «масса» не станет благозвучным и благодельным «народом» оттого, что ее назвать по-иному.

Ученик: Уфф! Давайте все по порядку.

Учитель: Давайте.

Ученик: Народ – это совокупность людей?

Учитель: Скорее – общность.

Ученик: Допустим. А масса людей – тоже их общность?

Учитель: Тоже.

Ученик: Тогда в чем же разница между «массой» и народом?

Учитель: В том, какая идея овладевает общностью людей.

Быть или не быть общности людей народом определяется сущностью овладевшей ею идеи.

Ученик: Но идеи же рождаются из жизни!

Учитель: Все рождается из жизни. Или – из предшествующего ей существования. Даже – смерть. В том числе – и идеи. Но идеи, рожденные жизнью, овладев умами и душами людей, возвращаются к жизни: либо – обогащая ее и облагораживая их, либо – омертвляя ее и убогощая их.

Ученик: Нет такого слова: «убогощение»!

Учитель: Отсутствие слова – явление врéменное. Сегодня слова нет, завтра – будет.

Жизнь людей рождает их слова.

Если в жизни действительно зачастую происходит процесс превращения человека в убогое существо, то раньше или позже, но обязательно появится и слово, выражающее этот процесс.

Ученик: А что такое «убогий»? Это тот, кому не удалось оказаться у Бога за пазухой или у кого не получилось ухватить Бога за бороду?

Учитель: За пазухой у Бога можно оказаться только Божьей милостью. Как говаривали в свое время венценосные монархи: «Мы, Божьей милостью король…» (далее следует название страны, см. глобус).

Схватить Бога за бороду, как правило, удается тому, кто исповедует принцип: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Убожество же есть человекообразное существо, стремящееся свалить всю ответственность за свою собственную несостоятельность на других, будь то люди или жизненные обстоятельства, злой Рок или несправедливая Судьба, Божья Воля или происки Сатаны (Дьявола, Шайтана и иже с ними).

Ученик: Значит, народ не может состоять из убогих?

Учитель: Из убогих может состоять только убогое, то есть, масса.

Ученик: Позвольте, но ведь есть же люди, обделенные самыми необходимыми возможностями от рождения или в силу определенных жизненных обстоятельств, и они требуют снисходительного отношения к себе! Нельзя же, в конце-то концов, называть этих несчастных убогими!

Учитель: Конечно, нельзя. Нельзя всех не наделенных всяческими благами называть ни убогими, ни несчастными.

Ученик: Почему нельзя называть их несчастными?

Учитель: Потому что не все они таковы.

Ученик: А каковы же они, по-Вашему?

Учитель: Разные. Есть – сдавшиеся под ударами беспощадных, безжалостных, немилосердных обстоятельств. Они – действительно несчастные и убогие. А есть – выстоявшие. И – преодолевшие.

Ученик: Странные вещи Вы говорите! Как можно выстоять, если у Вас, например, извините, нет ног? Или, если они есть, но парализованные?!

Учитель: Так, например, как сделал Франклин Делано Рузвельт, двадцать последних лет своей жизни прикованный к инвалидной коляске, и за эти годы успевший четырежды стать президентом своей страны, которая именно ему обязана – ни много – ни мало своим чудесным превращением из велико-депрессивной в велико-процветающую.

Так, например, как это сделал летчик Алексей Маресьев, потерявший на фронте ноги, но не силу духа, и ставший безногим летчиком-истребителем.

Человек становится либо – не становится сильным духом вне зависимости от того, по какую сторону какого океана он был рожден.

Ученик: Простите, но Вы говорите исключительно об исключениях! Как правило, все происходит совершенно иначе.

Учитель: В человеческом сообществе абсолютных правил не существует.

Ученик: Ого! Значит, правила человеческого сообщества можно нарушать?! Ура! Да здравствует анархия! А также – нигилизм, нудизм, деструктивизм и хаосизм! Что хочу, то ворочу! Вперед, к обезьяне! Так?

Учитель: Не так. Поведение обезьян в стае регламентировано намного жестче, чем это обычно представляется людям.

Правила, которым отдельно взятой особи надлежит следовать в стае ли, в стаде ли, в прайте ли, в табуне ли, незыблемы, неизменны и обязательны к неукоснительному соблюдению и выполнению.

Быть белой вороной среди черных или серых – значит быть обреченным на заклевывание своими же соплеменниками.

В этом отношении людская масса ничем принципиально не отличается от стаи ли, стада ли, табуна ли. Еще в XII-м веке Пьер Абеляр в своей книге с красноречивым названием «История моих злоключений» сделал заключение: «Никому не дано безнаказанно сомневаться в том, что признано остальными».

Ученик: Позвольте, но еще Сократ – задолго до появления на свет и книги Абеляра, и самого Абеляра – сказал, что философия начинается с сомнения, и провозгласил: «Подвергай все сомнению». Значит…

Учитель: Значит, философ – если только он действительно философ, а не разглагольствующий демагог, всегда готовый дать на любой вопрос любой ответ, а особенно – выгодный лично ему – обречен быть белой вороной среди черных и серых.

Ученик: То есть, он обречен на заклевывание своими собратьями?!

Учитель: Скорее – соплеменниками: братьями по разуму люди не рождаются. Ими – становятся. Раньше или позже. К вящему сожалению – скорее позже, чем раньше. Если становятся.

Ученик: Братья по разуму – это те, кто думают одинаково?

Учитель: Братья по разуму – это те, кто считают, что никто не вправе навязывать другому своих мыслей, и никто не обязан позволять себе становиться объектом навязывания мыслей другого.

Ученик: Позвольте полюбопытствовать, а чья это мысль?

Учитель: Это наша с Вами интерпретация мысли Эразма Роттердамского, жившего за полтысячи лет до нас с Вами, что не помешало ему, как видим, быть нашим современником, поскольку его мысль, как нельзя более, современна и своевременна и сегодня, и будет такой всегда, пока будут люди.

Ученик: Ловлю Вас на слове! Вы же сами почти только что сказали, что в человеческом сообществе абсолютных правил не существует, а теперь говорите о правиле, сформулированном Эразмом, как об абсолютном!

Учитель: Абсолютное – прерогатива «чистой» абстракции. Оно – недостижимый предел, АСИМПТОТА, как написал Иммануил Кант в своих материалах к «Критике чистого разума», названных им «Opus postumum», что в дословном переводе звучит как «После работы».

Ученик: То есть, асимптота – как горизонт?

Учитель: В отличие от горизонта, который тоже недостижим, асимптота – линия, приближение к которой и возможно, и осуществимо.

Мысль Эразма – не абсолют, но очередной и притом – весьма существенный шаг на пути к хотя и недостижимому, но – вполне приближаемому Абсолюту.

Ученик: Что же мешает, только, будьте любезны, конкретно, мысли Эразма быть абсолютной?

Учитель: То, что навязывать свои мысли никому не позволено, а поделиться ими с другим – не только можно, но и нужно. Если только это действительно мысль, а не ее имитация.

Ученик: А что же тогда есть мысль? Чем она отличается от ее имитации?

Учитель: Тем, что подлинная мысль есть инструмент проникновения в сущность. Чего бы то ни было. Будь то вещь, явление или процесс.