Борис Пармузин – До особого распоряжения (страница 39)
о будущем, бороться за него.
Муфтий дорожил каждой минутой. Впереди был Кашгар. Садретдин-хан не знал, что первая же
встреча в столице разочарует его. Турецкий консул Эсандол, оформив документы муфтия и его
секретаря, спросит о дальнейших планах. Потом, побарабанив по столу пальцами, тяжело вздохнет:
- Мы тоже мечтали о рождении нового тюркского государства. Но правительство оказалось
неопытным и потерпело поражение; так было угодно всевышнему. Государство погибло. Вам нет смысла
туда ехать. Вам хватит работы и здесь, где живут тысячи ваших земляков.
Этот разговор состоится очень скоро. Но муфтий как одержимый гонит коня, порой жалуясь Махмуд-
беку:
- Где я оставил нагайку?
Подарок казахских аксакалов, вероятно, стащил на границе кто-нибудь из солдат.
- Плохая примета, - покачал головой муфтий. - Ох, плохая...
Я часто беру комплекты газет, которые выходили без меня. Обычно этими подшивками пользуются
люди, работающие над диссертациями, научными статьями. Газеты стали историей. Но я их читаю
впервые. Тогда я о многом знал понаслышке, а некоторые новости просто не доходили до меня. Тогда -
это значит тридцатые и сороковые годы...
39
На некоторые важные стройки засылались шпионы и диверсанты. Они не успевали перейти границу,
как я уже сообщал данные о перебежчиках.
Я знал одно: народ, мои друзья, строят. Но как это было? Вот о чем я читаю сейчас. О стахановском
движении. О Чирчикстрое. Туда тоже пытались засылать диверсантов. О делах комсомольцев.
«Кокандская комсомольская организация лишь по трем сельсоветам сумела вовлечь в колхозы 623
хозяйства; Избаскентская по трем сельсоветам - 602 хозяйства и Нарынская только по одному
сельсовету - 202 хозяйства».
В среде туркестанских эмигрантов было много молодых людей. Их пугали словом «колхоз».
Перед отъездом за рубеж со мной беседовали, говорили о перспективах...
- Вы можете заняться преподавательской работой. Вы можете стать известным поэтом. Подумайте...
Я думал, вспоминал жадного и хитрого Джумабая, злого Ислама-курбаши. Оказывается, люди,
подобные им, еще были живы и угрожали нашей Родине.
Я вспомнил Зухру-апа, которая оказалась сильнее многих мужчин. Жизнь. Советского Узбекистана
преображалась на моих глазах, а я должен был уйти в старый, отживающий, но пока опасный мир. Для
этого я несколько лет «завоевывал» доверие мусаватистов.
В беседах в ГПУ мне говорили откровенно:
- Ваше имя покроется позором. Пусть несколько лет, но вас будут считать изменником. Друзья и
товарищи с неприязнью будут вспоминать о встречах с вами.
- Сколько лет я пробуду в чужой стране? - однажды спросил я.
- Трудно сказать, - откровенно признался чекист. - Годами невозможно измерить эту работу. Одно
скажу, что долго. До особого распоряжения.
Он повторил задание. Назвал имена Курширмата, Фузаила Максума, муфтия Садретдин-хана... Этих
врагов нужно обезвредить.
Да можно ли подсчитать дни, недели, месяцы, которые уйдут на борьбу? Ушли...
...Я листаю подшивки старых газет. Тревожно шелестят страницы. И здесь, в моем краю, шла
ожесточенная, суровая борьба. И я был тоже одним из солдат, одним из участников огромной битвы за
новую жизнь.
ПЕРВАЯ ОПАСНОСТЬ
Фузаил Максум принимал гостей в своем становище. Весело плясал огонь под котлами. Здоровенные
джигиты, даже у очагов сидя, не снимали оружия. Винтовки и сабли мешали двигаться. Но, казалось,
джигиты не обращали на это внимания. Они в любую минуту готовы были, отряхнув руки, вскочить на
коней.
За длинным глинобитным дувалом были построены низкие временные кибитки. В них джигиты спали
вповалку. Здесь и штаб курбаши. Достаточно было команды, чтоб три тысячи всадников загарцевали у
становища в ожидании приказа.
Рядом с могучим Фузаилом Максумом Садретдин-хан выглядел сухоньким, беспомощным стариком.
От восхищения муфтий потирал ладошки, цокал языком.
- Ой, молодцы мои!
Грудь у курбаши выгибалась колесом. Фузаил Максум видел, с каким почтением самые уважаемые
люди принимали старика в эти дни. Приезд муфтия Садретдин-хана взбудоражил весь эмигрантский мир.
Бывшие баи и курбаши состязались в гостеприимстве. Дымились горки плова, шли степенные разговоры.
Махмуд-бек присутствовал на всех приемах. Он догадывался, что после праздников начнутся будни с
их интригами, борьбой за власть.
Курширмат считал себя военачальником. В духовные вожди он не годился. Известный курбаши
постарел, заметно сдал. Он предпочитал не вмешиваться в разговоры; сидел, поблескивая темными
очками. Единственный глаз ощупывал людей, подмечал мелочи. О новом государстве мусульман, о
политике Курширмат не говорил. У него была сила, были люди, способные творить дела. В том числе