Борис Орлов – Цвет сакуры – красный (страница 25)
– Я Волков.
В ответ последовало короткое «За мной!», и через минуту Всеволод уже сидел перед очень серьёзным корейцем со шрамом через всё лицо. Петлицы его гимнастёрки украшали четыре квадрата[82].
– Аната ва нихонго о ханасимас ка?[83] – внезапно спросил товарищ Ким.
– Хай, сукоси ханасимас,[84] – ответил Волков.
– Сиреи-кан но мейрей о хока но хеиси ни дзёто суру кото ва декимас ка.[85]
Всеволод задумался. Быть военным переводчиком – конечно, хорошо, но, если быть честным, его знаний японского на такое дело не хватит. Никак не хватит. А потому он, тщательно подбирая слова, ответил:
– Ватаси ва соре о тамесита кото ва аримасен. Ватаси ва сейко суру ка доо ка вакаранай…[86]
Кореец подумал, а потом всё ещё по-японски спросил: где призывник освоил язык страны Восходящего Солнца. Эту легенду Всеволод вместе с отцом разработал давно и выучил, как «Отче наш», а потому парень рассказал, что языку его во Владивостоке учил японский офицер, который помогал его покойной матери и вообще был, наверное, коммунистом.
Ким выслушал историю, покивал головой, а потом велел немедленно собрать вещи и следовать за ним. На немой вопрос «Куда?», он улыбнувшись ответил:
– Вам очень повезло, товарищ Волков. Вы отправляетесь в первую совместную дивизию, которую сейчас начинают формировать вместе с японскими товарищами. Мы с вами поедем в места вашего детства, – тут Всеволод напрягся, ожидая всего чего угодно. И содрогнулся, услышав продолжение: – На Дальний Восток…
Из Ярославля четверо призывников вместе с товарищем Кимом уезжали поездом. Сперва до Москвы, а там, перейдя с одного вокзала на другой, двинулись на Дальний Восток. Впрочем, вот так просто перейти с Ярославского на Казанский повезло далеко не всем: в Москве уже дожидались своей очереди на отправку не одна и не две – девять воинских команд.
Ким не стал задаваться вопросом, где и когда призывник Волков приобрёл опыт армейской службы, а просто сообщил начальнику одной из команд, что парня следует поставить старшим, а заодно поручить ему же провести первые уроки японского. Оказавшись пусть временным, но начальником, Всеволод приготовился доказывать своё командирство силой, но, к его удивлению, ничего подобного не потребовалось. Четыре десятка парней совершенно спокойно приняли известие о его назначении, даже наоборот – предлагали помощь. «Однако, – размышлял недавний сержант Волков, – приходится признать, что в этом времени отношение к службе в армии принципиально иное. Или это именно в этом мире? Надо будет папане письмецо черкнуть – заодно и спросить…»
Его команда загрузилась в общий вагон и неспешно покатила на восход. И снова Всеволоду оставалось только поражаться происходящему: их кормили в вагоне-ресторане. Правда, не слишком дорогим комплексным обедом, но сопровождавшие их командиры не имели ничего против, если призывник за свои средства заказывал что-то другое. Причём, из цены заказанного блюда вычиталась стоимость того, вместо чего его заказали и что было проплачено по воинскому требованию[87].
Вечерами в вагоне надрывались две тальянки, и призывники дружно пели «Дан приказ ему на запад», «Наш паровоз», «Мы молодая гвардия», «По долинам и по взгорьям» и ещё множество разных песен, известных и не очень. Иногда к призывникам присоединялись и командиры, и тогда хор выводил:
Всеволод не удержался и тоже спел «Эх, дороги», а потом, плюнув на последствия, исполнил Some Say the Devil Is Dead[89], сопроводив исполнение собственным переводом. Сальные слова, балансировавшие на грани непристойности, привели простодушных призывников образца 1930 года в восторг, и уже в Благовещенске, конечном пункте их маршрута, команда шагала, дружно вопя безбожно перевранные слова этой песенки, вполне сошедшей за маршевую. За что краскомы и взгрели старшего по команде призывника Волкова. Правда, отчитывая, они еле сдерживали улыбки, что не укрылось от внимательного взгляда отставного сержанта, и потому он особенно не переживал.
Лагерь формируемой дивизии оказался километрах в пяти от города – рядом с селом, носившем смешное название Будунда[90]. Всеволод только присвистнул, когда увидел стоящие в чистом поле ворота, несколько лёгких вышек и ряды брезентовых палаток. «Однако, – мысленно хмыкнул бывший сержант, – на улице примерно плюс пять по Цельсию. Днём. Ну да, – он резко выдохнул и последил за клубами вырвавшегося изо рта пара, – ночью минус, с гарантией. И жить в палатках? Весёлая у нас начинается жизнь…»
В палатках имелись печки-буржуйки, но Волков прекрасно понимал, что толку от них не будет.
Имелось несколько дощатых зданий – столовые и учебные классы, но в основе – всё те же палатки. «С другой стороны, – размышлял Всеволод, – всё не так чтобы и плохо. Либо мы здесь до осени максимум, либо нам что-то построят. Или мы сами построим. Но одно можно сказать совершенно точно: здешнюю зиму мы в палатках не перезимуем…»
Их отправили получать форму: новенькую, хрусткую, с залежавшимися складками, такие же новенькие сапоги, по две пары портянок, полотенца – и завели в громадную палатку-баню, где возле печей было нестерпимо жарко, а в двух шагах от них – нестерпимо же холодно. Призывники, постоянно ёжась и вздрагивая, кое-как вымылись. Потом был обед – странноватый, на взгляд Волкова, и несъедобный, на взгляд всех остальных. А все потому, что обед оказался японским. Мисосиру[91], сифудо-тяхан[92] и сасими[93] из лосося, осьминога, креветок и ещё какой-то рыбы с дайконом и листами сисо потрясли воображение призывников. Они бестолково тыкали палочками в чашки, самые смелые пытались зацепить собственными ложками или хлебнуть из чашек через край. После чего тут же кривились и начинали плеваться: вкус был непривычен и казался неприятным. Впрочем, как и запах.
Единственными, кто быстро освоился с незнакомыми блюдами, оказались двое комсомольцев-корейцев из местных и, разумеется, Всеволод. Корейцы вытащили свои чоккарак[94], а бывший сержант взял лежавшие рядом с ним хаси[95], и вся троица налегла на еду.
Сидевшие за соседним столом японцы весело поглядывали на новоприбывших и со смехом обсуждали их мытарства с обедом. Достаточно быстро Волкову надоело слушать примитивные остроты недавних крестьян – происхождение японцев он определил по тем сравнениям и эпитетам, которыми они награждали советских красноармейцев, а потому он оторвался от еды и громко и чётко произнёс на языке детей Аматэрасу:
– Грубый подобен горбатому, невоспитанный – хромому. Солдат не тот, кто жрёт все, что видит, а тот, кто свой долг свято выполняет! Ещё что-то смешное есть? Тогда скажите – вместе посмеёмся.
Он прекрасно понимал, что фразу построил коряво и, наверняка, не совсем грамотно, но точно знал: понять его можно. И без напряга. А потому, когда смешки как по мановению руки стихли, внутренне возликовал. «Папаня сейчас был бы мной доволен, – гордо думалось Всеволоду. – Чётко я все рассчитал. Если уж у наших япошек понятие «долг» чуть ли не самое главное в жизни, то уж у этих «камикадзе» долг – это ва-а-а-аще!»
– Волков, а ты им сейчас чего сказал? – спросил новобранец по фамилии Прохоров.
Был он родом откуда-то из-под Рязани – здоровяк с льняными вихрами, круглым простодушным лицом и грандиозным количеством веснушек. В бане Всеволод обратил внимание на то, что они покрывали у Прохорова не только лицо, но и плечи, руки, грудь спину и, кажется, даже живот. «Рязань косопузая» скривившись ковырялся ложкой в мисосиру, вылавливая из него кусочки водорослей и разглядывая их с нескрываемым подозрением.
– Сказал, что грешно смеяться над убогими, – хмыкнул бывший сержант и вдруг рявкнул: – А ну, духи, жрать! Всё, до донышка! В армии нагрузки – не в поле с косой баловать! Без жратвы ослабнете, и мне что, на горбу вас таскать?! Еда не обязана вкусной быть, она питательной быть должна! – в этот момент ему вспомнились рассказы отца о «деликатесах» Советской Армии: «бигусе» из перекисшей капусты и картошки и «белом медведе» – варёном сале, на шкуре которого кое-где оставалась щетина, и он буквально зарычал: – ЖРАТЬ, Я СКАЗАЛ!!!
Яростный рык оказал на всех магическое действие. Японцы дружно, словно их дёрнули за невидимые ниточки, отвернулись, а советские судорожно схватились за свои вытащенные из-за голенищ новых сапог ложки и накинулись на неизвестную еду. Они давились, глотали не жуя, но в результате расправились с обедом даже быстрее своих товарищей из страны Восходящего Солнца.
– А паренёк-то молодец, – заметил один из надзиравших за порядком в столовой командиров. – Крепко своих в руках держит.
– После Торжественного Обещания[96] смело можно два треугольника в петлицы дать, – кивнул головою другой. – А если ещё и в подготовке себя покажет – так и все три[97].
И побежали дни военной службы. Подъём, зарядка, построение, завтрак, построение, развод, учёба, работы по территории и хозяйству. Построение, обед, занятия японским языком, снова учёба, построение, ужин, построение, отбой – вот основные вехи всех армейских дней, так хорошо знакомые всем, кто пробовал хлебать из армейской миски, и совершенно непонятные штатским. К собственному несказанному изумлению, Волков чувствовал себя словно рыба в воде – так, словно вернулся домой, в своё время.