Борис Орлов – Хронограф (страница 3)

То, что на заре моего становления мне попались эти два человека, было большой удачей.

Я не только научился ремеслу скульптора по-настоящему, как в старой академии (этим я пользовался недолго), я научился работать, научился концентрировать энергию, планировать творческий процесс, уметь удерживать инерцию успеха, ценить случайности и не бояться последней стадии творческого процесса, когда кажется, что работа теряет лёгкость. Большинство же студентов на этой последней стадии впадали в ужас и беспомощность.

Мой ученический период оказался очень долгим, но за это время был сформирован тот самый атлетический корпус, про который неустанно говорил Мотовилов. Это глупости, когда говорят, что школа подавляет художника. Никого из нас, товарищей по этой школе, она не подавила. Впоследствии мы, выпускники Строгановского училища, занимались разными вещами, но никто из нас никогда не жаловался на давление школы: ни я, ни Соков, ни Косолапов, ни Пригов. Мы легко отбросили то, что нам не нужно, в пассив, но в случае необходимости могли извлечь оттуда массу полезного.

На первых курсах я продолжал время от времени заниматься живописью (чаще всего это было летом). Наставников в этом деле у меня не было, и я сам вытаскивал кое-что из модернистского шума того времени. Хоть я и погрузился с головой в проблемы скульптуры, но всё же скучал по цвету. Позднее я нашёл метод, в котором соединил обе страсти.

Друзья

Как я уже говорил, академическую школу я получил прекрасную, а вот проводника в мир большого искусства у меня не было.

На первых порах моим ориентиром стал Александр Николаевич Волков (Ташкентский)14.

Его сын Саша, мой однокурсник, выстроил для меня образ отца как бескомпромиссного художника-идеалиста, который превратился в моих глазах своеобразную икону.

Волков чудом выжил в 30-е годы. При Хрущёве, когда открыли архивы КГБ тех лет, на него оказалась целая папка одних только доносов, в основном от товарищей по цеху. Спасло его то, что по футуристической привычке молодости он ходил по Ташкенту в шортах. Ходить в шортах по азиатскому городу в те годы было признаком явного сумасшествия. В кишлаках его встречали как святого дервиша. Арестовать сумасшедшего в ташкентском КГБ не решились.

Сам Саша скульптуру не очень-то любил, занимаясь всё свободное время абстрактной живописью. Он же просветил нас насчёт Фрейда и фрейдизма.

Когда я говорю «нас», я имею в виду дружеский круг, который сложился в училище. Мы формировались, оказывая сильное влияние друг на друга. «Мы» – это в первую очередь Пригов, Косолапов, Соков и я. Позднее к нам прибавился Шелковский15, и ещё позднее нас стали называть «группа Скульпторов».

Мы с Димой забавлялись тем, что сочиняли длиннющие поэмы, через строку: строчку я, строчку он. Занимались мы этим на лекциях по истории КПСС, после каждой лекции устраивали публичные читки перед друзьями и имели большой успех.

Это занятие настолько нас увлекло, что мы сочиняли стихи гуляя по улицам Москвы. Я думаю, что это не прошло даром и для меня, и для Димы. Мы пристрастились к импровизации, научились ценить и использовать неожиданности, ведь каждый из нас не знал, что придумает другой через минуту. Мы и не подозревали о том, как нам пригодится в дальнейшем наш игровой опыт. А ведь это происходило за двадцать лет до того, как игровой принцип стал широко применяемым.

Тогда мы с Димой написали поэму «Димон», «по материалам, собранным поручиком Лермонтовым». Главными героями были князь «Синодал, гусар столичный, блестящий фат и сутенёр. Недавно продал дом публичный, а по чужим штаны протёр», и Димон, его друг в прошлом, «на воздушном океане он полсвета обходил, и в раю бывал он ране, и был принят в хор светил». А теперь «он сторожил амбар колхозный, и чтился всеми как святой…» И я, и Пригов знали всю поэму Лермонтова наизусть, и легко смешивали подлинник с советскими реалиями, изящно абсурдируя сюжет. Теперь мне очевидно, что именно тогда, в 1960 году, в нас зарождался соц-арт16.

Мне здорово повезло. Я родился в нужное время. Тридцатые годы и первая половина сороковых дали миру людей, которые позднее стали художниками непомерного масштаба, и такого позднее не случалось. А если бы я родился лет на пятнадцать раньше, то не выжил бы во время войны.

Моё отрочество и юность пришлись на то время, когда весь мир оправлялся от войны, и подобно тому, как организм после тяжёлой болезни производит мощнейший выброс всех жизненных сил, так и человечество кипело преизбыточной энергией.

Артистическое поколение этого времени породило поп-арт17 в Америке и в Англии, arte povera18 в Италии, новых реалистов19 во Франции, десяток немецких имён, русских экзистенциалистов и соц-арт.

Напряжение энергетического поля было очень высоким. Мы ещё не стали художниками, но уже в художественных школах, в институтах узнавали друг друга, и дружеские связи предшествовали художественным. Так, Соков и Косолапов уже дружили в художественной школе. Я и Пригов дружили в доме пионеров. Потом, в Строгановке, вместе играли в футбол я, Пригов, Соков, Косолапов, Казанский20, Николаев21, Соколов и Инфантэ22, все ставшие позже известными художниками. В это же время, в начале 60-х годов, в Строгановке учились Комар и Меламид23.

А где-то чуть в стороне уже сложился дружеский круг Слепян24, Прокофьев25, Шелковский, Злотников26. Они уже больше думали об искусстве, чем о футболе. В Суриковском институте завязался дружеский круг Кабакова27, Булатова28, Васильева29.

«30 лет МОСХа»30. 1962

В конце 50-х приподнимается «железный занавес». В страну начинает просачиваться информация о современной литературе и искусстве. Нам стало очевидно, насколько мы выпали из потока истории. Опыт западноевропейского искусства мы, студенты, начали осваивать уже на первых курсах, но искать информацию приходилась за пределами стен училища.

Кое-что было в Ленинской библиотеке, там даже можно было делать копии на микрофильмы; был магазинчик на улице Горького, «Демкнига», там продавались книги об искусстве от чешских и польских издательств.

Но 1963 год нанёс нам тяжёлую травму. Состоялась знаменитая выставка «30 лет МОСХа», на которой махровые сталинские соцреалисты-функционеры, ещё возглавлявшие Академию художеств, испугавшись потери насиженных мест, решили спровоцировать конфликт перед лицом партийного руководства, таким образом избавиться от внутренних врагов в лице молодых художников.

Поначалу конфликт начинался как сугубо номенклатурный, как борьба за власть, за кормушку. Но академики перестарались, и придали конфликту идеологический характер. В результате молодые художники были объявлены едва ли не агентами западного влияния.

План был таков: сразу вскипятить мозги партийному начальству, а затем вторым шагом добить умеренных. Всё произошло точно по проекту. Сначала Хрущёва столкнули с Эрнстом Неизвестным31 и его окружением, потом продемонстрировали представителей сурового стиля (Коржев, Никонов32, Андронов33, Пологова и ряд других авторов), а там дошло и до обнажённой Вальки (картина Фалька «Обнажённая»)…

Провокация удалась. С этой выставки начался закат оттепели, которая с приходом Брежнева и закончилась.

Эта выставка сначала нас очень возбудила, а дальнейшие события, которые последовали за ней, и за которыми мы внимательно следили, привели нас в отчаяние. На наших глазах такие герои выставки как Никонов, Андронов, Захаров склонили головы.

Зато появились новые герои: Неизвестный, Янкилевский34 и другие, которые мужественно пошли своим путём.

Общественный климат помрачнел, помрачнела и Строгановка. В общежитиях, пока студенты были на занятиях, прошли обыски. Все свои непрограммные опусы пришлось вытащить из углов и попрятать. Атмосфера свободы была утрачена.

С этого момента художники, искавшие свободного творчества, ушли в андеграунд.

1966. Выпуск из училища

Я защитил сразу два диплома. Первая, официальная, работа была выполнена в Строгановке и сдана на «отлично».

Вторым «дипломом» была серия сюрреалистических работ (их было около десяти), которые я делал параллельно, дома. Оппонентами на защиту я пригласил всю нашу группу, во главе с Сашей Волковым, сыном знаменитого художника Волкова из Ташкента.

Вот тут-то я на «отлично» не вытянул! На этом с сюрреализмом35 я покончил навсегда, пройдя его, как обязательный урок, и оставил на память всего две работы, наименее сюрреалистические из всех (одна из них сейчас находится в коллекции у Дудакова).

Итак, в 1966 году, на излёте эпохи хрущёвской оттепели, я закончил Строгановку. Меня снова охватил ужас. Пока я был студентом, жизнь моя была расписана на несколько лет вперёд. Я страстно учился. Учился ремеслу, учился творить, буквально руками перемесив всю историю искусств вплоть до первой половины ХХ века. И вот, период моего ученичества оканчивается. Что дальше?

При МОСХе существовало молодёжное объединение, которое помогало выпускникам оформить себе мастерские в нежилом фонде. Что я сразу же и сделал.

В 1966 году я оформляю на себя мастерскую во 2-м Щукинском проезде, что около площади Курчатова, и эта мастерская становится местом постоянных встреч тесного круга большой группы молодых ребят, пока ещё не художников, но очень желающих быть таковыми. Они ещё только осваивают мировой опыт и читают, читают, читают. Мастерская становится дискуссионным клубом. Здесь работают Орлов, Косолапов и Соков, сюда приходят Пригов, Юликов36, заходит также Барабанов37. Чуть позднее к ним присоединяются Лебедев38 и Шелковский.