Борис Орлов – Добрым словом и револьвером (страница 27)

На планерах для запуска надо было прокручивать вал с пропеллером, а здесь... Семицилиндровая «звезда» ВД-3, сконструированная в КБ стальградского инженера Майбаха имеет воздушный запуск. ВД-3 — самое новейшее слово в двигателестроении, ни у кого в мире такого нет, и еще долгие годы не будет! Пусть за границей возятся с ротативными двигателями, купленными в Стальграде за безумные деньги (я один раз невольно подслушал, как граф Рукавишников хвастался, что отбил этой продажей все затраты на их изобретение) — это тупиковый путь! А мы — впереди их всех будем!

Пару раз качнул бензин в цилиндры, оттянул шарик на тросике привода воздушного клапана, нажал кнопку пусковой катушки… Винт сделал пару оборотов, еще не остывший мотор пару раз чихнул и радостно взревел всеми своими сотнями «лошадок». Эх, какая мощь!!!

Пару минут гоняю движок на всех оборотах… Да, техники только что его проверили, но лучше перебдеть! Температура и давление масла не скачут, а плавно растут. Норма! Поднимаю руку, Луцкий наклоняется, выдергивает из-под колес колодки. Отпускаю тормоз, выруливаю со стоянки, качусь к стартовой позиции

Выкатился, встал на старте ровно, зажал тормоз… волнение почти прошло. Ручку управления двигателем выдвигаю на две трети вперед — прожечь свечи, а потом резко отпускаю тормоз и толкаю газ до упора!

Так, направление разбега держу ровно, потренировался на десятках предварительных рулёжек. Левую педаль слегка вперед, чтобы парировать реакцию винта. Легкая вибрация постепенно становится более ощутимой — как бы не выглаживали ВПП, на ней всё равно остались небольшие неровности. Скорость растет, на указателе уже пятьдесят… Слегка прибираю штурвал на себя — носовое шасси отрывается от земли.

Смотрю прямо перед собой, чтобы не пропустить конца полосы, но при этом кошу одним глазом на указатель — скорость уже восемьдесят… Кажется, пора! На рулёжках я после семидесяти сбрасывал обороты, но сейчас…

Нежно-нежно, плавно-плавно тяну штурвал на себя… Есть отрыв! Примерно пять секунд держу ровно, чтобы набрать скорость и снова тяну на себя — вверх, в набор! Всё, свершилось!!! Я лечу!!! Нет, это МЫ летим! Мы с нашим самолетом, с нашими рабочими, техниками, инженерами! С нашими, мать их, Рукавишниковым и Гореглядом!!!

Земля очень резко и непривычно, не как на планере, проваливается вниз. Я набираю высоту по четыре метра в секунду! Мотор восторженно ревет, карабкаясь в синее небо. Да, великий инженер Горегляд прав — Р-1 спокойно может тащить вдвое больший груз! А, значит, на него можно и пулемет поставить, и, чем черт не шутит — противокорабельную торпеду подвесить! Конечно, не такую большую, которыми мы английский флот топили, но и вдвое меньшей вражескому крейсеру должно хватить! А против пехоты противника необходимо как-нибудь переделать ручные гранаты — чтобы их можно было не руками метать, а к крылу подвешивать и… Дергать за тросик!

Я представляю, что к цели с огромной высоты мчится десяток гранат! Да не маленьких ручных, а огромных, размером с артиллерийский снаряд морского орудия! Почти пятьдесят килограмм смерти в стальной оболочке!!! Ух, ты!!! Хана вам, супостаты!!! Радостный смех сам рвется из груди!

Набираю почти четыреста метров… Так, пора возвращаться из мира мечты в мир реальности! Про сбрасываемые с самолета снаряды я потом с Александром Михайловичем поговорю…

Пятьсот метров, РУД на себя, обороты на две трети, первый разворот, крен, скорость немного падает, выравниваюсь, глядя на «авиагоризонт», подрабатывая одновременно штурвалом и педалями. Картушка магнитного компаса, со смешным названием «бычий глаз», подрагивает, но исправно отмечает изменение курса. Отлично, самолет умеет маневрировать! Причем гораздо резче и уверенней, чем планер.

А, ну-ка, еще один разворот! Крен, падение скорости… И вот что-то новенькое: штурвал тянет вперед! Но и такую реакцию предвидел гениальный инженер Горегляд: глядя на указатель скольжения, кручу ручку триммера. Нагрузка послушно исчезает! Знай наших!!!

От второго до третьего разворота аккуратно пробую змейку, чуть вверх, чуть вниз — машина слушается штурвала предельно точно! От наступившей эйфории, от дикого восторга, я, внезапно даже для самого себя, начинаю петь военную песню, сочиненную нашим великим императором:

Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек, весь наш русский народ

За свободную Родину встанет!

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч и суров:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

И ведь как Его величество, сочиняя стихи, умудрился предвидеть, что мы сумеем покорить не только море и землю, но и небеса?!

Несколько раз пропев, а, вернее, проорав припев, я немного успокоился и огляделся. На траверсе уже открылся посадочный знак «Т». И хотя мне до зубовного скрежета хотелось сделать еще один круг, но приказ графа Рукавишникова категоричен: один круг и посадка!

Выложенная на поле белыми полотнищами фигура осталась сзади под углом в сорок пять градусов… Пора! Третий разворот, убираю газ до минимального, самолет медленно опускает нос. Планирую, постепенно теряя высоту, двигатель остывает, начинает пофыркивать — слегка прикрываю створки жалюзи.

Четвертый разворот — мимо, но не сильно, доворачиваю. Кажется, что высоко иду, кошусь на указатель — так и есть, почти сто метров. Да, не рассчитал с непривычки, будет приличный перелет — еще прибираю газ, штурвал влево, правую педаль вперед — скольжением сбрасываю лишних метров двадцать. Посадочный знак в середине левого бокового стекла — надо запомнить.

Высота тридцать метров, пора решать, посадка или на второй круг. Решаю садиться — приказ Александра Михайловича не имеет двойного толкования!

Штурвал от себя, подкрадываюсь к земле, иду почти горизонтально, до поверхности пара метров, убираю газ полностью, машину тянет вниз, штурвал толкаю вперед буквально на пару миллиметров… Толчок!!!

Слева мелькают полотнища посадочного знака. Еще толчок! Потом привычная по рулёжкам вибрация… Опускаю нос… Всё, сел!!!

Жму на тормоз, почти остановился, на остатках инерции рулю к стоянке и, не докатившись до нее, останавливаюсь. РУД в ноль, мерный рокот двигателя смолкает. Конец полёта!

Со всех сторон ко мне бегут люди, открывают кабину, вытаскивают, и начинают подбрасывать с криками «Ура!». Чувствую, как рубашка под летной курткой холодит тело — она промокла насквозь! Наконец меня опускают на землю, но продолжают старательно хлопать по плечам. Да так, что там скоро будет сплошной синяк!

— Смирно! — рявкает рядом офицерский бас.

Радостные техники мгновенно вытягиваются и замирают. Слава богу, а то если бы каждый из них сумел бы «дружески» меня хлопнуть, то я бы, скорее всего, и не выжил!

Мой спаситель от убийственных похлопываний граф Рукавишников неторопливо подходит по мгновенно образовавшемуся в толпе проходу и лихо бросает ладонь к фуражке.

— Докладывайте, мичман!

Я делаю два шага строевым, и тоже бросаю руку к виску:

— Ваше высокопревосходительство! Испытательный полет успешно окончен! Техника исправна! Замечаний нет! Доложил мичман Джугашвили!

Внезапно Рукавишников обнимает меня и громко говорит:

— Молодец! Орел! Герой!!! Да у тебя, Иосиф Виссарионович, стальные яйца — я же видел, как ты при заходе промахнулся на полсотни метров, но сумел выправить ситуацию! Надо тебе, мичман, в честь этого события хороший позывной придумать! Что предложишь, Афанасий Петрович?

Инженер Горегляд невежливо отодвигает графа в сторону, долго жмет мне руку и медленно говорит, глядя в глаза:

— Как насчет позывного «Сталин»?

Часть 3. Глава 1

Часть 3

Возмездие

Глава 1

Рассказывает штабс-капитан Александр Ульянов

22 марта, едва земля здесь, на север от Кракова, просохла до такой степени, чтобы могла выдерживать вес тяжелой техники, Лейб-гвардии Лихославльский бронекавалерийский полк вошел на территорию Австро-Венгерской империи тремя батальонными колоннами. Я со своим дивизионом самоходных орудий «Песец» шел в правофланговой колонне, которую лично вел его сиятельство граф Александр Михалыч Рукавишников. Хозяин обронил в приватной беседе с бывшими стальградскими дружинниками, которые почти все сейчас занимали в полку командные должности: «Захотелось тряхнуть стариной, надоело на дворцовом паркете золоченными шпорами звенеть!» Ну, наш славный командир — шутник-то известный: я, как его бывший секретарь, прекрасно знал, что во дворцах он бывает только на редких официальных мероприятиях, а всё время проводит или в ППД полка, или в Стальграде, спит по четыре часа в день.

Нельзя сказать, что линию границы мы пересекли играючи — нет, пришлось нашей полковой артиллерии «разогреться» — полчаса неторопливой вдумчивой работы дивизиона «Московских львов» МЛ-20 по дерево-земляным фортам Краковской крепости — и австрияки драпанули с позиций как зайцы, бросая винтовки, ранцы, ремни и даже фляжки. Разведчики докладывали, что никакой сплошной линии обороны здесь не было — ударь мы тридцатью километрами левее — удар пришелся бы в пустоту. Не было у Остеррайха силенок перекрыть шестьсот километров границы. Да даже более-менее массированную конную завесу поставить на таких расстояниях у них не вышло — самые ближние дозоры разделяли десятки километров.