Борис Орлов – Добрым словом и револьвером (страница 26)

— А как же тогда?.. — оторопел кайзер.

— Вилли, брат, мой, очень тебя прошу: отдай этих выблядков… ну, вон , хоть князю Сергею. Он с ними поговорит, на путь истинный наставит. Пусть с твоими войсками несколько его офицеров пойдут. Ну, как несколько — десятка три-четыре. Они сами всех диссидентов приберут, твоих солдатиков не побеспокоят!

Вильгельм только головой мотнул: согласен, мол. И тут же кто-то из свиты князя Сергея, кажись следак этот молодой, поручик Володька Ульянов ему бумагу подсунул, кайзер подмахнул не глядя. А поручик, которого батюшка-государь, да Ляксандра Михалыч меж собой почему-то «Лениным» кличут, вмиг бумагу в папку кожаную сунул и канул в туман, только сапоги начищенные блеснули.

И тут я мельком взгляд государев перехватил. Да за малым чуть не упал: взгляд у государя вовсе тверезый, да жесткий такой, холодный. Ох, чует мое сердце, пойдут эти диссиденты путем истинным, да прямиком и в Сибирь… А может и не пойдут — прямо там, на месте их и прикопают — и концы в воду — война ведь кругом, а на ней всяко бывает.

Часть 2. Глава 7

Глава 7

Рассказывает мичман Иосиф Джугашвили

Плотный ветер гнал волны по невысокой, радостно-зеленой весенней траве и растягивал полосатый конус «колдуна». На взлетно-посадочном поле пару часов назад выложили «против ветра» десятиметровыми белыми полотнищами посадочный знак «Т». Красно-белыми флажками отметили взлетную и технические позиции. Всё готово к испытаниям!

Я еще раз прошелся по ВПП, ногами проверяя ровность полосы — всё было в порядке, ни одной кочки, ни одной ямки. Я знал об этом, но сейчас эта проверка служила средством успокоения перед самым главным делом моей жизни. Медленным шагом добрался до посадочного знака и обернулся: вокруг на целый километр никого, ближайшие ко мне люди копошатся возле аппарата на другом конце поля. Потянул ноздрями воздух…

«Странно, — подумал я. — Почему летное поле всегда пахнет небом? Это чувствовалось в тот день, когда я впервые поднялся на планере… И во время прошлой войны, когда мы взлетали с палубы авианосца, запах неба, тонкий, чистый и будоражащий, перебивал резкий и терпкий запах моря!»

Я посмотрел на копошащихся, словно муравьи, техников. Суета и беспорядок, творившиеся вокруг аппарата, на самом деле тщательно упорядочены. Вот большая часть людей прыснула в стороны от капота машины. Двигатель резко взвыл на высоких оборотах, и через пару секунд заработал ровно, на средней тяге. Ага, начали проверку и прогрев, значит у меня есть еще минут двадцать, как раз хватит на обратную дорогу быстрым шагом.

Я отлично рассчитал время — рокот двигателя стих, когда до самолета оставалось метров пятьдесят. Техники закончили подготовку, теперь моя очередь…

— Господин мичман, все готово! — Рапортует прапорщик Луцкий.

Стройный мужчина лет тридцати только два месяца назад получил воинское звание, а до того трудился в Стальграде, в конструкторском бюро Вильгельма Карловича Майбаха.

— Ну, Борис Иванович, пошли! — Машу я рукой.

Конечно, аппарат, который мне предстоит поднять в воздух, облизывал фактически весь экспериментальный цех, но… старшим техником за ней закреплен именно прапорщик Луцкий. Заказ армейский — значит и проверочная команда от армии. А почему тогда летчик-испытатель моряк? Почему я? Сам до сих пор не пойму, за какие такие заслуги пилотировать новейший аппарат, подлинный прорыв в авиации, доверили именно мне — я не отличался ничем особенным от других планеристов. Говорят, что на моей кандидатуре настаивали сразу двое: генерал-адмирал Алексей Александрович Романов, на флагмане которого я начинал служить вахтенным офицером, и граф Александр Михайлович Рукавишников, изобретатель, кажется, всего на свете — от эскадренных торпедоносцев до пишущих машинок. Как раз Рукавишников, полгода назад, после приказа о моем переводе в новую секретную часть, буквально за руку привел меня к инженеру Горегляду и велел не отходить от Афанасия Петровича ни на шаг, пока не постигну все азы науки аэродинамики и смежных с ней дисциплин.

Идем к машине, начинаем осмотр. Втулка винта, носовая колесная тележка, плоскость, боковая стойка шасси, элероны, фюзеляж, оперение, переход на другую сторону, опять плоскость, вторая боковая стойка. Все рулевые поверхности я самым тщательным образом проверяю на плавность движения. Потом лезу под капот — двигатель совершенно чистый и сухой — ни одного потека масла или топлива. Трубопроводы визуально целые, проводка в порядке. Последним делом заглядываю в кабину, смотрю на приборную доску: температура и давление масла в двигателе — норма, компас и авиагоризонт — норма, часики — тикают… Вроде всё в порядке.

— Борис Иванович, давай журнал!

Расписываюсь: «самолет принял». Не потому что не доверяю — так положено. Небо, знаете ли, небрежности и упущений не прощает. Три разбитых вдребезги планера в учебном полку и загипсованый от пяток до бровей мой приятель Сима Тер-Петросян тому яркое подтверждение.

— Ну, удачи, мичман! — беседовавшие в отдалении граф Рукавишников и инженер Горегляд подходят и жмут руку. — Удачи, дорогой ты наш Иосиф Виссарионович!

Граф почему-то всегда произносит мои имя и отчество с какой-то особенной интонацией в голосе. Я даже раньше думал, что он насмехается, но ведь объекту насмешек не доверят испытание новейшей секретной техники, правда?

Сегодня «отцы русской авиации», как их как-то раз назвал при мне генерал-адмирал (и вот он тогда точно над ними насмехался!) приехали посмотреть на первый полет нашей машины. За их спинами приличных размеров толпа народу — почти все рабочие, техники и инженеры экспериментального цеха, плюс свободные от караула солдаты и офицеры охраны. Все взволнованы и возбуждены. Сегодня весь наш многомесячный труд должен увенчаться триумфом — или оглушительным провалом. Да, уже неделю я гонял аппарат по полю, делал пробежки, подлеты, привыкал к виду земли из кабины. Но и только. А сегодня — первый полет!

Чуть в стороне стрекочет камерой барон Сергей Михайлович Рукавишников, родной брат Александра Михайловича, создатель всемирно известных синематографических картин «Император в октябре» и «Адмирал». После просмотра второй картины я, помнится, и принял решение записаться во флот. И не прогадал!

Сейчас, если всё получится как надо, то Сергей Рукавишников снимет подлинно исторические кадры — полет первого в мире настоящего самолета. Р-1, то есть «разведчик первый». Моноплан с высоко расположенным крылом, с двигателем воздушного охлаждения типа «звезда», с чудовищной мощностью в триста пятьдесят лошадей! Это при том, что сейчас самый мощный двигатель на наземной технике — семидесятисильный на бронетранспортере «Вепрь». В просторной застекленной кабине стоит всего одно кресло, но Горегляд упоминал, что Р-1 сможет спокойно поднимать четверых человек, не считая багажа или боекомплекта.

Я отчаянно волнуюсь, но стараюсь не показывать вида — все-таки герой последней войны, кавалер ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени! Причем орден мне сам император вручал! Правда, нас, награжденных тогда почти полсотни на приёме в Кремле было, но… Почему-то возле меня Его величество задержался на несколько секунд, вглядываясь в лицо, а потом негромко сказал: «Похож!» На что стоящий за плечом своего племянника генерал-адмирал хмыкнул и пробурчал: «Это потому, что я приказал ему усы отпустить! Хрен бы ты, Ники, его узнал!»

Устраиваюсь в кресле, которое установлено впереди слева — справа от меня будет сидеть второй пилот, или штурман. Сейчас там лежит принайтовленный к полу ремнями мешок с песком. Сзади еще два мешка — и для центровки и для имитации полезной нагрузки. Общий вес пилота и груза — почти триста килограммов.

За спиной — очередная новинка — парашют. Отличная штука для спасения пилотов, жаль у нас не было таких во время последней войны — минимум четыре пилота остались бы в живых. После испытаний на манекенах, я первым проверил это гениальное в своей простоте устройство, совершив прыжок с аэростата. А потом еще двадцать раз… Граф Рукавишников тогда сказал очередную непонятную фразу (он периодически что-то такое говорит, будто невпопад): «Никто кроме нас!»

Перекрестившись, пристраиваю на приборной панели небольшую иконку. Увидев это, Александр Михайлович понятливо кивает и улыбается. Когда я проделал это при первой выкатке самолета из ангара, перед самой первой рулёжкой, он очень серьезно сказал мне, что иконка на торпеде вполне может заменить подушку безопасности.

Закрываю дверь, еще раз проверяю приборы — все в норме… На голову стальной шлем в матерчатом чехле, на шею — толстый трикотажный шарф, похожий на лошадиный хомут. На обоих предметах настоял лично Горегляд, сказав, что это убережет мою голову от удара, а шею от перелома. Ему виднее, наверное…

Зачем-то неподвижно сижу несколько минут, потом неторопливо, по технологической карте, провожу процедуру проверки управления — поочередно кручу штурвал и жму педали. После каждого движения Борис Иванович, внимательно проверив обратную связь с рулевой поверхностью, показывает мне большой палец.

Ну, ладно, вроде бы всё в порядке… С богом!!!

— От винта!

— Есть от винта! — Луцкий отходит к концу крыла и отмахивает рукой: всё в порядке, рядом посторонних нет.