Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 16)
Я моргал и, видимо, со стороны выглядел глупо.
– У тебя болит что?
– Живот, – раздраженно ответил Натан, – как всегда.
– А на хер ты меня с собой взял? И почему в городскую больницу?
– Потому что школьный врач – безрукий мудак. А тебя я взял, чтобы ты сходил со мной на телеграф. Ты ведь поедешь к Бену на выходные?
Я смотрел на него так, как если б он заговорил со мной на иврите, которого мы оба не знали. Натан покосился на водителя, приложил палец к бескровным губам, сложил на впалой груди руки и отвернулся к окну. Я еще подождал, сам не зная чего, непонятно для кого пожал плечами, зевнул и задремал.
Водитель ждать и не планировал. Он сам указал нам, где стоять в пять, пожевал ветер пухлыми губами, какие часто встречаются на здешних лицах из народа, почесал красную грубую шею длинным ногтем, недовольный невесть чем, захлопнул дверь автобуса и тронулся. Мы забежали в приемный покой, и пока я разбирал французские слова на агитационных плакатах, Натан все-таки укрылся в туалете. Не было его долго, а когда он вышел, я, начитавшийся листовок, спросил его со строгим лицом:
– Ты руки мыл дважды?
– Естественно! Левой правую. Правой левую. Пойдем.
Пока мы шли к телеграфу, небо нахмурилось, поиграло молниями и ожидаемо пролилось. Ницца, в солнечный день прелестная, как Аурелия на первой паре с розовым, взбитым фасадом прически, вдруг стала строгой и сдержанной, как мадам Вижье, с тенью на лице, серыми глазами и острыми локтями, открытыми в любую погоду. Воробьи безобразничали в лужах. Сердце щекотала свобода. Тянуло дурачиться. Мы обогнули русскую церковь, которую, казалось, выкопали в замоскворецких переулках, перенесли сюда и посадили, как куст боярышника в пальмовой роще. Натан много говорил. Он хотел удивить меня слаженностью своего плана, а я был рад городскому пейзажу до головокружения и кивал в такт его интонации, не слушая. За церковью и коренастыми виллами, опирающимися на массивные колонны, как бульдог на лапы, проросли дома повыше. Фасады намокли, и стены не горели розовым и желтым, как в обычные ясные дни, когда небо высокое, а вальяжный ветерок горяч. Они поблекли, как следы от мелков на мокром асфальте.
Я шел не раздумывая. Натан мерил город уверенным шагом, будь он здесь не впервые. Накануне он запоминал карту, и запомнил, и она сложилась в его светлой голове, на которую я полагался без оглядки. До навигаторов в мобильных устройствах оставалось пятнадцать лет. За очередным углом показались железнодорожные пути. Старые, почерневшие, с грубыми заклепками на тыльной стороне рельс. Поезда не гудели, а катились бесшумно на тихом городском ходу. Ближе к станции прибавилось лавок с алкоголем и табаком. Пороки любят ютиться у вокзалов. Как грибы обнаруживались шлюхи, те, что состоят в заложниках у крэка и стоят дешевле пачки «Житан». Натан перебежал дорогу, как если б триппер передавался воздушно-капельным путем. Он свернул шею, оглядываясь на них, и, если б не был евреем, перекрестился бы, как крестятся бабки, завидев нехорошее. Споткнувшись о спящего клошара, он, смущенный, рассыпался на тысячу пардонов, а лохматые собаки, безвольные спутники бездомных, забрехали на нас, но не зло. Я влюблялся во все, что видел, и, выхватив в витрине очередного секс-шопа резиновый член размером с младенца, ударил им Натана по спине.
– Защищайтесь, граф, – выкрикнул я на манер горластого актера.
– Вот мудак, – сказал Натан и зашагал дальше.
Я вернул французской пожилой паре, владельцам магазина, их хуй-
– Лейбов, телеграф!
Натан поражал врожденной уверенностью. Странным образом воля и смелость уживались в его беспомощном теле. Это ведь только гениальные тексты вьются из простых слов (это я усвоил, одолжив Наташину «Жизнь Арсеньева» на прошлых выходных); с планами, как и с действительностью, приходилось сложней. Без Эрнстовой головы и без ее находчивости я так и не увидел бы звездное небо над деревней Биот. Натан узнал, как и кто отправит факс на номер нашего дортуара. Цифры он помнил наизусть. В кабинке для междугородних звонков он достал из портмоне рукописное письмо его отца, разгладил его и еще долго возился с маникюрными ножницами и клеем. В полседьмого вечера, за полчаса до закрытия секретариата нашего корпуса, мы вбежали, вымокшие с дороги, и секретарь, пожилой месье, выпихивая нас со словами «Все завтра, осторожно, не топчите мне», – отдал Натану письмо от его родителя. В комнате Натан срезал верхние полсантиметра листа, где пропечатывался номер отправителя – центрального телеграфа. В верхнем правом углу остался только отличающийся от ровного почерка набранный, распечатанный и приклеенный Натаном американский номер с кодом Майами.
В письме отца Натан просил директора школы месьё Мюллера (владельцы школы наняли немца) отпустить Натана и его друга Борю на бар-мицву несуществующего сына одного несуществующего родственника. Расчет был совершенным. Мюллер, пробежав глазами по какой-то «мицве», отпустил «этих двоих» по их «национальным и религиозным делам». Любой другой контекст вызвал бы вопросы: где остановитесь, кто заберет, а давайте наберем родственника, – даром, что Мюллер. Но Мюллер был честолюбивым и неглупым и препятствовать Эрнсту с Лейбовым в их обычаях не стал. «Себе дороже», – подумал он и выписал два пропуска. Кое-как мы пережили четверг, растревоженные подступающим счастьем, и в пятницу после последнего урока со скучными лицами, какие должны носить подростки на встрече с родственниками, вышли за шлагбаум.
Охранник дежурно спросил: куда?
– На бар-мицву. Там написано.
Он помял пропуск, оглядел наши узкие джинсы, белые кеды и полосатые по рукам спортивные куртки, застегнутые до верха.
– Проходите.
Он не знал о существовании такого праздника, но знал, что мы бессовестно врем, и ему было плевать. А нам и подавно было плевать на него, на его работу, его кредиты, его ипотеку, его гулящую жену, его кризис среднего возраста, его младшего мальчика на хромой ножке, на разбитую фару его старого «Рено» и на его скупого отца – мясника из Алжира, не желающего ему помочь. Возможно, ничего этого у него не было. Но представилось так. И на то, что представилось, было плевать. Жалко было только Эда, которого я оставил в комнате. Я уже догадался, что ему не просто «не хочется» выходить из комнаты. Пускай и гений, а все ж, наверное, хотел бы сейчас быть с нами. Он один во всей школе был посвящен в подробности нашей аферы.
Мы курили на автобусной остановке, пили из двух термосов, плевали перед собой и ждали, когда станет смеркаться и охранник у входа нас развидит. Когда с зеленых, матовых, как морское стекло, холмов сошел плесневелый туман и солнце подсветило на прощание альпийских хребет, мы встали и на легких ногах отправились в Биот. «До Бенова дома всего-то десять километров», – сказал Натан, и сомневаться в его словах не было нужды. Через час, на ногах уже невесомых, с пустыми термосами мы остановились и подняли руки, указывая большими пальцами направление. Ни я, ни он еще не ездили автостопом, только читали об этом. Я запомнил навсегда маленький белый «Пежо», который появился следом за оранжевыми трубочками света. Я еще подумал: так, наверное, появлялся в классе Ирины Игоревны мой нос, предвестник меня остального. Мы были пьяными, и память, которая, казалось, должна была быть в увольнении, удержала все мелочи, даже движение в воздухе. Машина остановилась тихо. Без шума опустилось окно. Лейтмотивом плотного воздуха была хвоя. Выхватывались еще редкие пряные цветочные ноты. Пропеченная за день земля испускала жирный пар. Промеж черных деревьев белели головы лесных цветов, каких не знаю, – дальняя родня ландышей, наверное. К окну потянулась прямоугольная красная голова низенького коренастого мужчины, скорее старого, чем взрослого.
– Вам куда, ребята?
– Нам до Биота, силь ву пле! – Я, конечно, не Эд, но за три месяца уже мог обходиться скупым французским, и как пройтись по Парижу, в котором ни разу не бывал, смог бы рассказать.
– Садитесь, парни, здесь ехать всего ничего.
Бдительность Натана размыло вино. Он решительно сел спереди и спросил разрешения курить. Ко мне же сквозь литр красненького пробилась тревога, и я отчего-то протрезвел, нахохлился и замолчал как сыч, только водил головой и изучал погасший при езде салон. Какой-то он нехороший, какой-то радостный и ненастоящий. Все эти его вопросы про «что сейчас думает молодежь» мне не нравились. Я пролистнул картотеку памяти в поиске известных мне типажей старших, и такого вот, квадратноголового, с толстыми пальцами, волосатой розовой шеей и плешью под размер ермолки, не нашел. Указатель на Биот мы благополучно миновали, и я чуть было не расслабился и даже успел ухмыльнуться собственной паранойе, как машина съехала на обочину и двигатель замолк. Ключ зажигания болтался на кольце. Кольцо сидело на фаланге его пальца и поблескивало.
– Давайте вот как, ребята. Я сам. Я сам вам сделаю приятное. Давай тебе, – обратился он к Натану, – а ты сможешь посмотреть, – это уже было сказано мне.