Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 38)

Я не напрасно упомянул об ориентации на читателей, говорящих на арго. Есть в этой повести эпизоды, которые понять и оценить может только тот, кто знает «блатную музыку» так же, как и литературный язык. Простодушный читатель, не имеющий понятия об арго, не поймет писательского замысла приводимого ниже диалога, не поймет его заключительного абзаца:

«А как вы, тоже торговлей занимаетесь? — спросил Сергей.

Старший чуть-чуть повел глазами, постучал пальцем по столу и отвечал:

— М-да. Торгуем. Мебельщики.

«Знаем мы, какие вы мебельщики», — подумал Сергей.

— Как теперь торговля идет? Теперь многие возвращаются обратно в Питер, должно быть, снова обзаводятся мебелью?

Старший пососал трубку и ответил спокойно:

— М-да. Ничего. Не горим. Хотя покамест больше покупаем.

Младший чуть-чуть не захлебнулся пивом, поставил стакан на стол и взял в рот немного соленого гороха» (там же, с. 68).

Двусмысленность этого разговора Сергея с ворами основана на арготических значениях слов нормального литературного языка: торгуем — значит воруем, мебельщики — помощники шулера, гореть — попадать в руки угрозыска, покупать — воровать. Читатель должен так же, как и «младший», понимать этот разговор сразу в двух планах: обычном и воровском, открытом и тайном, чтобы «захлебываться от смеха». Но большинство читателей, не понимая этого, скучает. Вся эта обдуманная сложность письма оказывается пустой тратой сил. Помогает ли она понять образы Каверина, специфические черты их психики? Нет, только затемняет их для широких кругов читателей.

Я задержался на этих примерах, так как на них вскрываются с большей отчетливостью, чем в случаях пользования крестьянской лексикой, все отрицательные стороны протокольно-натуралистического и притом «коллекционерского» воспроизведения в литературе живого диалекта.

Совершенно аналогичны приемы обогащения языка у Ильи Эренбурга. В другую пору, при всеобщем тяготении к технике, писатель использует технический жаргон, но тоже коллекционным способом. Местами он глушит читателя потоком специальных терминов или ворохом цитат из своей записной книжки, где зафиксированы всевозможные диалекты[127].

Образец первый (из романа «Не переводя дыхания». «Роман-газета», 1935, № 6,с. 29):

«Он (Голубев. — Б. Л.) читал, ругался, а потом не выдержал и окликнул Машу:

— Нет, ты понимаешь? Изучаю болезни кроликов. Ну что ты скажешь? Сорокинские станки изучил. Станки Спицына изучил. Правку пил изучил. Травматические повреждения рабочих при навалке знаю. Программу курсов для вербовщиков на лесозаготовки составлял. Могу тебе рассказать, как получаются пропсы из тонкомерных фаутных хлыстов. Вот я раньше знал, что такое порок сердца. Ерунда! Разве это может сравниться с пороком сердцевины или ствола. Это, Маша, наука! Метики, подсушина, сухобокость, косослой, водослой, серянка, прорость, отлуп, пасынок, крень, сбежистость, короед, краснина... Тьфу! За один год из нефтяника превратился в лесника. А здесь еще кролики выступают на сцену».

Непонятные слова идут вереницей. Для чего они собраны так кучно в этой фразе, неизвестно. Читатель скользит глазами, и он не виноват... Профессионализмы здесь прозвенели впустую.

Образец второй (там же, с. 24):

«Она работала в Лесном институте. Работе она отдавалась страстно и недоверчиво. Жила она не в городе, да и не в лесу, но в том особом мире, где каждое слово обозначало для нее годы труда и борьбы: клепка, лущение, шпон, слипер, баланс, окорка, филенки, кромка, калевка. Ее считали хорошей работницей, но она упрекала себя в глупости и лени...»

Писатель заклинает нас поверить важности этой выписки из терминологического справочника по деревообделке («каждое слово обозначало...»), но мы все-таки не поверим. Эта немудрая попытка создать психологический образ посредством «непосредственного внушения» слов несколько напоминает тех страшно левых живописцев, которые, наклеив на свой холст кусок стекла, обрезки жести, крашеную деревяшку и веревку, создавали таким способом «индустриальный пейзаж».

Коллекционерский набор диалектизмов надо изгнать из обихода наших писателей.

Иначе пользуются диалектным речевым материалом те писатели, кому диалект близко знаком (с детства или по крепким бытовым связям), кому диалект служит средством верного и полного изображения характеров, идеологических своеобразий. Так обстоит дело в «Железном потоке» Серафимовича, «Капитальном ремонте» Л. Соболева, «Поднятой целине» Шолохова, в книгах Соколова-Микитова, Новикова-Прибоя и др.

Это — группа писателей, вводящих в литературный язык свой диалект. У них диалектизмы выступают не инородными вкраплениями, а заполняют пустоты, пробелы литературного языка, сообщая ему органическую пластичность, колоритность. У них применение диалектизмов гораздо более убедительно, оправдано. Никаких обвинений в «заумности» тут не может быть. Вполне усвоенная и насущно необходимая писателю диалектная лексика и фразеология вводятся заботливо, доводятся до читателя с наибольшей ясностью, какая удается писателю. Эффективность их почти всегда обеспечена. Но разная степень вкуса и мастерства отдельных писателей сказывается, понятно, довольно резкими различиями качества их продукции.

Свободно распоряжаясь материалом, писатель, вполне владеющий диалектом, отступает от протокольной записи, изменяет диалектические образования, комбинируя и чередуя диалектизмы с нормальным литературным языком, скрещивает, а не смешивает их, он экспериментирует в сфере новых и новых языковых соединений. Никто не может отнять у писателя право на такие эксперименты, на такое языкотворчество. Но мы оцениваем результаты, требуем от них доходчивости, эффективности.

Приведем несколько примеров из произведений, различных по методам работы писателей.

И. Соколов-Микитов в рассказе «Море» (Избранные рассказы. М., 1934, с. 15) пишет так:

«В море вышли на седьмой день. Как всегда после долгой стоянки, весь тот день убирались, чистились, скатывали и скребли палубу, принайтовывали и укладывали снасти, опускали и крепили стрелы».

К этому подстрочное примечание автора:

«Скатывать палубу — мыть, окатывать. Принайтовывать — привязывать, крепить (при выходе в море на кораблях принайтовываются все предметы и снасти, могущие сдвинуться во время качки). Стрела — наклонно подвешенное к мачте бревно, служащее опорой при подъеме грузов лебедкой (в пути стрелы опускаются на прилаженные для них опоры)».

Писатель-моряк пропагандирует морской словарь. Он очень старательно втолковывает его своему читателю.

Но разве нельзя без этого обойтись?

Попробуйте подставить вместо «скатывали» — мыли, вместо «принайтовывали» — привязывали и т. д., описание станет неточным. Эти термины подменить нельзя, наши слова выражают другие понятия, в данном случае общие контуры действий, но не те конкретные действия, которые изображает писатель.

Эти термины здесь необходимы. Можно бы заменить эти термины только подробным раскрытием их значения. Писателю кажется, что он поступает экономней, давая их с примечанием. В этом его ошибка. Он не умеет вводить профессиональные слова. Если бы Соколов-Микитов остался верен своему принципу и последовательно объяснял в подстрочных примечаниях все свои «маринизмы», его сборник имел бы устрашающий вид комментированного издания, вроде учебного издания «Божественной комедии» или «Энеиды». Вероятно, подумав об этом, Соколов-Микитов оставил многие специальные термины без объяснений (например, «сижу на клотике, как воробей» — с. 17; «топовые огни желтели мертво» — с. 162), причем контекст обычно не помогает у него читателю разгадать смысл незнакомых терминов.

Это — невыгодный, неловкий способ обогащения литературного языка, он заимствован из научной практики, но редко бывает уместен в беллетристике.

Довольно примитивным способом уснащает и Чумандрин язык романа «Фабрика Рабле» цитациями диалекта рабочих.

«Ну что? — подойдя к столу предфабкома, спросила у Хроловой Варя. — Что нового слыхать? У нас бабы гужуются почем зря, — добавила она для предфабкома.

— Ну и зря гужуются, — слабо махнул он рукой и потянулся на стуле всем своим рыхлым телом.

— Вообще, знаешь, у нас работницы любят, чтобы пошуметь да погорлопанить, а чтоб обсудить по существу— тут их нет» («Фабрика Рабле», «Роман-газета», №15(27), с. 6).

Из последней фразы читатель может строить предположения о значении слова гужуются, он неуверенно догадывается, что это значит «шумят, бунтуют», но может быть и что-нибудь совсем другое, например, «шушукаются, злословят, волнуются»...

Еще менее вразумительно поставлен диалектизм в другом месте:

«Да ведь он же говорил с хозяином! — кивнула в сторону Фарафонова Телефина. — Небось, не сказал тот, что, мол, ничего подобного, никакого сокращения не будет...

— На бога берет — и больше ничего...

— А какой ему расчет? — переступил с ноги на ногу Земляк» (там же, с. 9).

Дальнейших примеров приводить не буду, хотя их у Чумандрина достаточно.

Когда писатель теряет (или не приобрел) ощущение различия между диалектом и литературным языком, и, не задумываясь, берет из диалекта все, что придет в голову, лишь бы точно воспроизвести речь той социальной группы, какую представляют его герои, он создает любопытный для лингвиста языковый документ, но не достигает этим «художественной правды». Читатель остается в затруднении, если он не владеет тем же диалектом, а ведь это для него совсем необязательно.