Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 36)

В этом перечне, конечно, нет еще плана идеологического словаря писателя, а только иллюстрация замысла, пока почти абстрактного. Первыми опытами подготовки материала для второго этапа, для идеологического словаря, являются напечатанные в сборнике статьи Г. А. Лилич о слове серый и С. В. Трифоновой о слове голубой.[119]

Идеологический словарь писателя не могут составлять узко замыкающиеся в своей специальности лингвисты, для этой задачи необходима широкая подготовка и литературоведческая, и в области истории общественной мысли, политической истории. В этих словарях должно быть показано творческое преломление традиций жанра и общих традиций литературного языка — именно как сферы мастерства, а не общенародной стихии; творческая разработка живой народной речи — в свете идеологии писателя, его этических устремлений, его противоборства с враждебными литературными (идеологическими) направлениями.

Идеологические словари не только по содержанию, но и по форме, по стилю и структуре будут отличны от академических и от алфавитных писательских словарей. Это будут не словари-справочники, а словари-монографии о творческом стиле писателя, соревнующиеся с «эссеистскими» монографиями литературоведов.

Едва ли надо добавлять, что для идеологических словарей не может быть предложен единый композиционный план. Круг тематических циклов и их распорядок для каждого писателя должен быть найден свой, наиболее целесообразный, не повторяющий даже удачного образца — какого-нибудь другого писательского словаря. И способ толкований, лексикографический стиль не должен утверждаться как неизменный для этого нового жанра. Словарь А. Блока и по объему, и по композиции, и по манере изложения должен отличаться от словаря Гоголя или Чехова, — это всякому ясно.

* * *

Вернемся теперь к готовящемуся полному алфавитному Словарю автобиографической трилогии М. Горького. Он проще, легче уже потому, что традиционнее, и тем не менее имеет свои большие трудности.

Эпоха, изображаемая М. Горьким, должна быть освещена реальным комментарием к словам, вышедшим из активного оборота и все более забываемым. Вот примеры:

Благовест — звон церковного колокола перед вечерней или утренней церковной службой.

Горничная — служанка, в обязанности которой входила уборка комнат и другие мелкие услуги по дому.

Казакин — полукафтан с прямым воротником без пуговиц (на крючках).

Надо выяснить, что за детская игра «шар-мазло», что за трактирный музыкальный инструмент «аристон», не ограничиваясь родовым определением.

Под словом забава даны будут выделения: богова забава (в речи бабушки) — то, что создано на радость, на утеху людям; никонианская забава (в речи старообрядца) — икона с натуральными чертами лица, тела (отступление от древнего иконописного «подлинника»).

М. Горький называет улицу «каменным мешком». Тот, кто не знает, не слыхал, что до революции «каменным мешком» называли тюремную камеру-одиночку, не поймет этого горьковского образа: узкая и темная городская улица меж каменных домов — не лучше тюрьмы для ее обитателей.

Беззаконовахом, беззаконоваша (1 и 3 л. мн. аориста) — нарушали заповеди религии.

Безликая (только об иконе) — пока на ней еще не написан «лик» (лицо) бога, святого.

Мы выделяем слова и словосочетания, переделанные, обогащенные М. Горьким, отмечая их характерность[120].

В картотеке словосочетаний мы имеем, например: мне сердито захотелось. Наречие от прилагательного сердитый здесь дано не в своем обычном значении (сердито посмотрел, сердито крикнул...), оно употреблено «прегнантно», как выражались филологи-классики, «распространительно», как писали в шахматовском словаре. Это нельзя приравнять и к значению деепричастия рассердясь. Вот полный контекст: «В яме, где зарезался дядя Петр, лежал, спутавшись, поломанный снегом рыжий бурьян, — нехорошо смотреть на нее, ничего весеннего нет в ней, черные головни лоснятся печально, и вся яма раздражающе ненужна. Мне сердито захотелось вырвать, выломать бурьян, вытаскать обломки кирпичей, головни, убрать все грязное, ненужное и, устроив в яме чистое жилище себе, жить в ней летом одному, без больших»[121].

Значение слова сердито здесь определяется «разгорячась и внутренне протестуя».

Слово едучий в употреблении бабушки: «он — грамотей едучий» (о деде) значит «педантичный, рьяный, заядлый». Оно не дано пока ни в одном словаре, даже в семнадцатитомном академическом.

Безглазое (лицо) в контексте: «Я-a тебе! — погрозила мне кабатчица пухлым кулаком, но ее безглазое лицо добродушно улыбалось» — мы толкуем: «с такими щелками-глазами, что при улыбке их почти не видно».

Однако трудности полного словаря писателя как раз не в индивидуально-своеобразных элементах стиля, а в разработке обычнозначимых слов. Приведем конец статьи на слово камень: «...ед. ч. со значением избирательности из массы: «...а я босиком — по острому камню, по осыпям!»; тв. ед. камнем — грузно, тяжело: села камнем; в сравн. точно камень с горы — с сокрушающей силой, внезапно; образно: [Он] — старый камень, прикрытый плесенью (о Якове Шумове, безучастном, отталкивающем терпимостью ко всем мерзостям).

Как видно из приведенных примеров, составители Словаря автобиографической трилогии М. Горького стремятся с возможной полнотой и отчетливостью передать не сразу очевидный контекстуальный смысл слова. Стиль семантической разработки в словаре писателя — гораздо более трудное и ответственное дело, чем в словарях общего языка. Здесь будет много неудач, но некоторое обновление лексикографических традиций через словари писателей благотворно скажется на уровне всей нашей лексикографии.

Последний вопрос — о стилистических пометах. Не удовлетворяясь той традицией, которая установилась после «Толкового словаря русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова, мы начали экспериментировать и пришли к выводу, что в писательском словаре стилистические пометы должны ставиться не в заголовке как квалификация слова во всех контекстах, а после цитаты как дополнительное пояснение к ней.

Кроткий... → кроткие (люди): «Боюсь я кротких людей, которые благочестивые! Буйный человек сразу виден, и всегда есть время спрятаться от него, а кроткий ползет на тебя невидимый, подобный коварному змею в траве, и вдруг ужалит в самое открытое место души. Боюсь кротких» (ирон.).

Ленивенький: «Слева от нас, за Окою, над рыжими боками Дятловых гор, над белым Нижним Новгородом в холмах зеленых садов, в золотых главах церквей встает, не торопясь, русское ленивенькое солнце» (лирич.).

* * *

Итак, мы задумали и осуществляем словарь, от начала до конца отражающий особое преломление традиций русского литературного языка в творчестве М. Горького, поэтому до некоторой степени противопоставленный общим словарям русского языка. Редакторы-составители не отступают перед трудностями семантического анализа горьковских контекстов,

определяя их также грамматически и стилистически. Индивидуально-авторское в этом словаре выступает всегда на фоне общего в той мере, в какой языковое мастерство писателя поднималось над уровнем общего литературного языка своей эпохи или, в некоторых случаях, как бы уходило в глубины, под «среднюю линию» литературных норм.

Раз мы посягнули на некоторые «незыблемые устои» лексикографии, то не сомневаемся, что вызовем спор и нападения. Этот сборник статей[122], отражающий «лабораторные эксперименты» составителей полного словаря писателя, поможет лучше понять наши позиции, а тем самым устранит недоразумения, которые только помешали бы плодотворному развитию научной дискуссии.

ДИАЛЕКТИЗМЫ В ЯЗЫКЕ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

С середины XVIII века и до сих пор ведется у нас — изредка ненадолго прерываясь — дискуссия о литературном языке. Споры о нормах грамматики, о формах слов очень скоро отодвигались на второй план, а потом и совсем забылись, на первом же плане неизменно стоят вопросы лексики, словоупотребления и фразеологии.

Не так давно спор снова разгорелся по поводу панферовских методов употребления крестьянских слов. Одна сторона видела в этом засорение литературного языка «провинциализмами», а другая — обновление литературного языка средствами «языка революции». Дискуссия прекратилась, но не окончилась, так как вопросы, поднятые в ней, не решены.

«Панферовщина» осуждена, многие молодые писатели поспешили покаяться и исправиться — исправить свои последние и предпоследние вещи.

Но теоретически вопрос не выяснен. Писатели, выступавшие в дискуссии, оказались для этого неподготовленными, критики по принципиальному вопросу не высказывались, а лингвисты промолчали дискуссию.

Для всех бесспорным было только то, что ряд молодых наших писателей допускает резкие ошибки против каких-то важных норм литературного словоупотребления. Отдельные свои частные ошибки признают и обвиняемые. Но принцип «чистоты языка» остается спорным, до конца не раскрытым. И те, кто готов принять новые методы работы, не вполне убеждены в правоте обвинителей, в обоснованности и окончательности новых установок, а главное, они не имеют исчерпывающих указаний и становятся в тупик во многих конкретных случаях своей работы.

Нельзя решить этот давнишний спор и этот трудный в научной постановке вопрос одной статьей. Надо предпринять серию работ по всем тем малым проблемам, без выяснения которых не может быть освещен во всей полноте, а значит, и не будет решен спор о нормах словоупотребления и словарного состава литературного языка.