Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 30)
Но тем большее значение приобретает здесь искусство диалога.
Его предпосылкой является живая речь — художественно типизированный разговорный язык, уменье избегнуть и манерности, и напыщенности, и книжной зализанности, и крайней натуралистической тривиальности, неполноценности бытового языка. Нечего и говорить, что в этом отношении язык «Врагов» должен быть признан высоким образцом. Все предыдущие цитаты могут это подтвердить.
Диалогической речи свойственна, кроме того, прерывистость — тематическая, стилистическая, иногда и синтаксическая. Мастерство драматурга проявляется тут в преодолении этой прерывистости, в концентрации перекрещивающихся реплик, в подчинении их какому-то не сразу очевидному единству.
Рассмотрим один эпизод (из II акта, 7 явл.)[107].
«
Почти каждая пара реплик здесь вводит новую тему: «кружимся» — тема, связанная с мизансценой, как и следующая «чаю»; «говорил, говорил» — напоминает зрителю о событиях прошедшего бурного дня и о роли в них Синцова; «страшно — все спуталось» — тема центральная в этом эпизоде и подчиняющая себе все дальнейшие производные темы: «распутается — думайте бесстрашно», «маленькая победа рабочих», «будущее», «хитрые пролетарии». Переходы от одной темы к другой мотивированы то сценической обстановкой (начало данного эпизода), то вступлением в диалог новых персонажей (Нади, потом Татьяны), то эмоциональной сбивчивости мысли (у Нади), то несовпадающим и непараллельным, а временами и совсем несообразным, противоречивым развитием мысли у собеседников (по-разному понимают в этом диалоге слова «боитесь», «будущее», «успокоилось», «любите»).
В композиционном плане все эти зигзаги и пересечения диалогических тем оправдываются и объединяются взаимно оттеняющей обрисовкой идеологических типов или характеров, затем развитием действия, часто сложным непрямолинейным (в данном случае — завершающимся процессом политической поляризации — распределения по двум враждебным станам). Но более всего эти противоречия прерывистого диалога нейтрализуются, «снимаются» вторым семантическим планом — логическим развитием единой авторской идеи (или «настроения», тенденции, волевого задания).
В только что рассмотренном эпизоде эта пронизывающая весь второй акт авторская тема — «дело рабочих победит».
Еще типичнее другой диалог.
В первой редакции (1906 года) было так (с. 74—76, след.):
«
Это не битва «врагов», а легкая стычка двух «сторожевых охранений». Генерал твердо верит в нерушимость положения, — нимало не обеспокоенный надвигающимися событиями, он глумливо-пренебрежителен с рабочими. Левшин и Ягодин терпеливо слушают его, но в этом терпении есть и какая-то снисходительность к слабоумию старика, и лукавство в их двусмысленных ответах, и уверенность, что терпеть уже недолго. Они не без язвительности парируют некоторые выпады генерала. На оскорбительное: «дрянь ели» — они отвечают: «Барышня... кушали». На «охраняете» — отвечают более точным и сообразным с их позицией: «Караулим», то есть «находимся в карауле». К похвале и упоминанию о губернаторе они равнодушны. Вопрос: «Вас сколько тут?» — они понимают просто, применительно к себе — собеседникам генерала вот у этого стола. У генерала «вас» означает: vous autres — «вас, рабочих», он ни на минуту не перестает противопоставлять себя им всем вместе, и, соответствено этому, слово «тут» в его фразе означает «у нас, в наших владениях». «Вражеский» смысл вопроса ускользает от рабочих, воспринимающих его в ряду других бессмысленных и ненужных вопросов о том, что очевидно. Но в самом оглуплении генеральского вопроса проявляется такая же враждебность, как и со стороны генерала.
Дальше, генерал дает волю своим старым навыкам: он командует и обучает, как когда-то рядовых своей роты. Профессиональная военная речь его[108] тут использована как мотивировка последующего разнобоя реплик — перекрещивающихся взаимных недопониманий. Генерал ведет «подготовку к бою» (
Исправление текста на репетициях пьесы в 1933 году (рабочий экземпляр Ленинградского Гостеатра драмы, с. 60, след.) делает более ясным, непосредственно ощутимым авторский семантический план. Это достигается, с одной стороны, устранением отвлекающих деталей, а с другой — введением отточенных метонимий. Исключен разговор о молоке и смазке. На вопрос генерала: «У тебя есть револьвер?» — Левшин вместо «За пазухой» теперь говорит «Не-ет, у меня нет!» Это исправление связано со следующим. Самое важное изменение — дальше, в кульминационной точке этого диалога:
«
Левшин согласен, готов пострелять, когда у рабочих будут и ружья, и пушки, а пока — и не из чего и не умеет. Конь, который всегда умнее генерала, советует отложить обучение рабочих стрельбе.
Все это гораздо труднее объяснить в первом плане диалога (в разговоре об охране имения Захара Бардина), чем во втором.
У писателя есть потребность в паузные моменты драмы выглянуть из-за кулис и крикнуть что-то зрительному залу.
И так же закономерно — в моменты наибольшего напряжения драматического действия — он предоставляет актерам играть почти без слов. Немногие и невыразительные слова действующих лиц превращаются тогда как бы в междометия, опустошаются и звучат как первозданные полисемантические выкрики, сопровождения мимического, жестового, ручного языка.
Горький почти не допускает таких полных пауз словесного хода пьесы, для него более характерно в эти моменты хоть крайне скупое, но запоминающееся слово. Например, за центральным в первом акте эпизодом — диалогом Грекова и генерала (после возвращения с прогулки Нади и Клеопатры), когда все «играющие у стола» находятся в сильном возбуждении, — следуют такие реплики:
«
В пьесах Горького больше принят противоположный прием драматургии: ударные афоризмы, реплики, идущие одновременно от персонажа и от автора, заостренные, символические, повторяются в каждом акте со своеобразной ритмичностью, как проблески скрытого действия и «внутренней мотивировки» драмы.
Центральный эпизод первого акта, о котором я только что упоминал, вводится так.
«