Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 29)
Искусно построенная речь товарища прокурора разбита в этой сцене репликами Нади, Якова, Татьяны. Сделано это не только ради «страха перед длиннотами», перед монологами в драме, а чтобы контрастно подчеркнуть типическое в идеях и стиле этого «государственного человека».
Если Надя от мысли о мировом движении пролетариата идет к сознанию обреченности буржуазии, то Николай Скроботов загорается стремлением разгромить это движение, организовать ему отпор. Слова Нади лиричны; речь Николая ораторски приподнята и заострена. Начиная словно бы с объективного констатирования пробуждения у рабочих классового самосознания, он переходит к горделивому противопоставлению рабочим «культурных людей» (в другом месте он прибегает и к расовому аргументу самоутверждения буржуазии), затем, не жалея красок, рисует диктатуру пролетариата как «мерзость» и бедствие, угрожающие этим «избранникам человечества», и кончает прямым запугиванием как самым сильным способом агитационного воздействия. Эту ловкую речь после Нади перебивает своей иронической репликой и нарушающим эффект жестом («наливает себе пива») Яков, а затем Татьяна — размышлением вслух, компрометирующим некоторые «мировые ценности» буржуазной культуры: «Всюду толпа: в театре, в церкви...»
Эти вторые голоса создают ясный для зрителя авторский угол зрения и, вместе, служат фоном для четкого прокурорского профиля. И вот здесь его речь характерна по выбору слов, по «образу мышления» по структуре.
Еще выпуклее, резче, сгущеннее семантико-стилистические средства характеристики жандармского ротмистра Бобоедова. Его «выход» сделан Горьким превосходно, — в нескольких первых репликах образ Бобоедова и вылеплен и оживлен. Все навыки, вкусы все омерзительные качества этого царского детектива угадываются с первых же его слов.
В доме Захара Бардина, следствие об убийстве директора фабрики:
«
Плотоядная веселость, с какой он «работает», провозглашается, как его лейтмотив, в несколько раз повторяемой им метафоре: «это блюдо», «разделим всю дичь» (об арестованных) и дальше: «Мы их без соуса едим... и так вкусно!» Он презирает полицию за небрежность, но сам-то он не запомнил даже фамилии «главного злодея», не понимает сперва, какого из двух конторщиков и зачем рекомендует ему товарищ Прокурора, не понимает дальше, несмотря на все усилия товарища прокурора, какую роль в деле играет Рябцов, скандально проваливается в допросе Левшина и при всем том самоуверен, самовлюблен:
«Наша обязанность вносить в общество бодрость...»
«О, у нас в корпусе жандармов мужчины на подбор!»
На ходу, между службой, он флиртует с вдовой директора и с Татьяной. Его «остроумие» обычно содержит такие смысловые эффекты, о которых он не подозревает.
На реплику Нади:
«Закон, власть, государство... Фу, боже мой! Но ведь это для людей?»
он отвечает:
«Гм... я думаю! То есть, прежде всего — для порядка!»
«Мы найдем, не беспокойтесь! Для нас даже там, где ничего нет, всегда что-нибудь... найдется» — говорит он Клеопатре (акт III, явл. 3).
Это его политическая «мудрость»!
Убога его мысль, штампованны, бедны и пошлы его слова. Для этого персонажа Горький выбирает самые затасканные выражения: «трогательно, радует душу, милый человек, чудесная местность, такой молодой и такой талантливый». В его речи больше, чем у всех других персонажей, всевозможных междометий, мычаний, рычаний, взвизгиваний: «Гм!.. ага!.. да-да-да!.. Скажите, а!.. ай-ай-ай... Чтобы ни-ни!.. вы не Синцов, — те-те-те!.. Ого-го!.. О-о? Мм... Тсс...» К иронии собеседника Бобоедов невосприимчив до такой степени, что производит комический эффект этим своим иммунитетом глупости. На этом построен диалог Бобоедова с Татьяной в третьем акте (явл. 9), перед самым началом допроса рабочих. (Можно учиться и тут искусству интерлюдий при развертывании трагической темы.)
«
Как выражается в языке Бобоедова тупость, самодовольство? Конечно, не в особых словах или конструкциях. Некоторые из этих реплик могли служить и для создания умной роли. Цель писателя достигнута здесь выбором партнера в диалоге, противопоставлением реплик. Чисто профессиональные диалектизмы в речи Бобоедова затенены, их очень немного: «прижмем, пристроим, справляйся с ним сам (то есть «дай в зубы»), познакомиться с людьми, видно серьезного человека, затребовать прежнее производство».
Так же много типических и взятых из непосредственного наблюдения языковых особенностей (но не формальных, а семантических) в роли Полины, генерала. Гораздо меньше их (и почти вовсе нет узких, специфических диалектизмов) в речах рабочих, например Левшина, Ягодина, Акимова, не говоря уже о Грекове и Синцове, которых никакой драматург не стал бы наделять диалектной речью. Лишены этой узкой языковой характеристики и основные персонажи хозяйской партии — Михаил Скроботов (директор) и Захар Бардин. Эти лица — каждый в своем стиле — пользуются общим разговорным интеллигентским языком.
О Михаиле Скроботове сказано в афише, что он купец, но недаром актеры играют его под инженера — абсолютно ничего купеческого в его роли нет. Это промышленник, фабрикант по делам своим, а по языку — незаурядный интеллигент, мог бы быть редактором толстого журнала или членом кабинета министров.
Натурой для образа Захара Бардина были кадетские лидеры 1905 года.
Михаил Скроботов говорит много, но лаконично, властно и хлестко, поминутно ругается. Захар Бардин многословен, расплывчат в мысли и в выражении, ханжески чувствителен и чистоплотен в речах; он выражает все свои дико феодальные мысли в самой парламентской и гуманной словесной оболочке: «У крестьянина есть врожденное веками чувство уважения к дворянину...»
Горький тут же разоблачает фальшь этой фразы репликой Михаила Скроботова: «Кисель! Это он говорит после аграрных погромов на юге! Дуррак...»
Чем же обусловлено, что главные персонажи пьесы (Захар Бардин, Михаил Скроботов, Синцов, Греков, Татьяна, Надя, Яков) изъясняются прозрачно-чистым разговорным языком? Для большинства — тем, что все это образованные, интеллигентные люди; для основных героев — тем, что Горький обобщает эти образы до некоторой утопичности: каждый из них в этой драме важен прежде всего как носитель определенной политической идеи, определенного миропонимания и потому намеренно лишен индивидуальной психологической, а тем самым и речевой, характеристики. Но едва ли не важнейшим основанием является то, что развертывание больших теоретических тем в диалогах центральных действующих лиц парализовалось бы, затемнялось нанесением этих диалектных колоритов. Идеологическая драма исключает бытописательство как в сюжетной канве, так и в языковых рисунках.