Борис Лапин – Тихоокеанский дневник (страница 5)
Пяткин усмотрел в появлении яхты в его районе нарушение законов международного права и, взяв винчестер, сел в вельбот Сиутагина и отправился на яхту, чтобы заявить капитану, что тот должен немедленно развести пары и покинуть чукотские берега. На яхте ни один человек не понимал по-русски. Пяткин встретил здесь просторные каюты, кают-компанию, сверкающую красным деревом, купальный бассейн, гнусавый говорок лос-анжелосского конферансье из рупора «громкоговоруна», утренние туалеты дам.
Пяткина пригласили пить чай, и он не смог отказаться. Он ел апельсины и ананасы из ледяных погребов Рокфеллера, высасывал сочную мякоть южных фруктов, всю нежную кислоту и терпкую сладость которых может оценить только тот, кто три года не видел зеленого лука, моркови и огородной репы.
Почти на полчаса Пяткин был взят в плен пулеметным щелканьем «кодаков» и восторженными возгласами желторотых миллионеров.
Они толпились вокруг него и вытаскивали из кают старые английские книги о плавании к берегам Полярной Сибири, где были изображены голые туземцы и мохнатые русские казаки. Они старались открыть в лице Пяткина сходство с этими лицами, и громко кричали: «О, русский урьядник! Питтореск! Рэшан урьядник!»
В конце концов Пяткин, выпив чаю и поняв, что от этих людей ничего нельзя добиться путного, снова сел в лодку и возвратился на берег. Через несколько часов и яхта подняла якорь и ушла в пустынное море.
Самое интересное, однако, то, что рассказывают об этой истории чукчи. Здесь можно наглядно уяснить себе, как создается устное предание, на основании которого будущий исследователь, быть может, когда-нибудь попытается восстановить прошлое страны.
Я слышал вчера две версии этого рассказа – от Уанкака, сына Посетегина, и от моего здешнего приятеля Кыммыиргина.
Уанкака говорил:
– Приходит к мысу, однако, большой корабль, на нем высокий усатый человек, все равно как норвежец. Он зовет: «Приходи кто-нибудь с чукотской земли». Приходит Пятка, говорит: «Я главный начальник этой земли». Высокий усатый как схватил его за шиворот, говорит: «Я пришел копать золото, веди меня, однако, а то умрешь». А Пятка отвечает: «Сейчас поведу тебя, только пусти шею», а сам как перекинется со льда, как нерпа, и упал в воду, а сам, как все белые люди умеют плавать, стал вот так бить руками по воде и быстро-быстро поплыл, выплыл на скалу, взял винчестер и пробил шкуру корабля. Капитан испугался, повернул назад – скорей плыть обратно, в американскую землю. А Пятка ничего не заболел, только, когда вылез на берег, велел заколоть собаку и выпил много свежей крови, оттого стал совсем здоров.
По мнению всех людей, хорошо знающих край, чукчи
Очень характерно в этом рассказе восхищение перед подвигом Пяткина, который поплыл «все равно как нерпа». Чукчи, всю свою жизнь проводящие на воде (я говорю об оседлых, береговых чукчах), совершенно не умеют плавать. Это объясняется тем, что в самое теплое время года вода в этой стороне бывает слишком холодна для купания. У чукчей и эскимосов укоренилось представление, что человеку несвойственно плавать, и когда кто-нибудь из них оказывается в воде – перевернется ли лодка или он соскользнет со льдины, – ему даже не протягивают руку помощи. Считается, что «дух воды потянул к себе человека». Чукча Теыринкеу, находящийся сейчас в Петропавловске (послан делегатом на Всекамчатский съезд Советов), в царское время был осужден и отсидел полтора года в тюрьме по обвинению в «неоказании помощи русскому стражнику, упавшему в воду». Интересно, что в половине XVIII века Стеллер, участник экспедиции Беринга, писал о таком же отношении к воде у современных ему камчатских туземцев. Они не только не оказывали помощи утопающим, но стреляли в них из луков или добивали веслами. Если утопающему удавалось спастись, то он навсегда изгонялся из селения, должен был поселиться далеко от деревни, с ним никто не разговаривал, не помогал ему – он считался живым «мертвецом».
Версия Кыммыиргина в рассказе о похождениях милиционера значительно проще, чем рассказ сына Посетегина:
– Был большой шторм, и капитан одной американской шхуны заблудился, компас сломался, пять недель ходил в море. Потом увидел какой-то берег (а это наша земля), думает: наверное, новая земля – никакой человек здесь не бывал, много есть пушнины, можно дешево менять. Только стал на якорь, смотрит – едет русский человек. Много ругался капитан, совсем был сердит, здесь, говорит, нам делать нечего…
Русские Уэллена встретили меня как друга. Я – новый человек и, главное, должен уехать с прибытием шхун Кнудсена. Следовательно, нет опасности, что со мной вместе придется провести целый год в неразлучной и надоедливой близости полярной зимовки. Я каждый день слышу рассказы Пяткина и товарища М. о зимних ссорах, склоках и стычках. Все они похожи один на другой. Стоит записать, например, историю примусной войны, которая и до сих пор ведется в поселке Ново-Марьинском на реке Анадырь. Началась она из-за пустяка, а между тем тянется уже три года и разделила поселок на две враждующие партии. Ей положили начало Козин, Косых, Козлов и Казанцев. Козин – анадырский милиционер, остальные трое – «промышленники». Это следует из имевшихся о них в Анадырском РИКе сведений.
Слово «промышленник», в условиях жизни Дальнего Севера-Востока, может обозначать самые разнообразные профессии, не только охотника-зверолова или рыбака. Иногда оно служит для прикрытия темных дел. Ее примеряют на себя спиртоносы и контрабандные скупщики пушнины. Иногда и обыкновенный золотоискатель на вопрос: «Кто вы?» – отвечает: «Я охотник-промышленник. Зверолов». Настоящий ловец золота не очень-то любит говорить о своем деле. Он всегда боится, что кто-то у него перехватит тайну местонахождений россыпей или покусится на добытое. Если ему сказать, что бояться нечего, потому что государство не только не преследует, но, наоборот, поощряет старателей и облегчает производство на землях, «открытых для работ по добыче золота на правах первого открывателя» (такой параграф имеется в советском законодательстве, не путать «от земель в некоторых заведомо золотоносных районах, где работы ведутся в общегосударственном масштабе»), он недоверчиво усмехается: «Слыхали, слыхали, а небось как дойдет до золота, так найдут предлог оттяпать прииск у старателя. Нет. Мы промышленники!»
И этот же «промышленник», напускающий на себя такую таинственность, за бутылкой водки начинает хвастаться своими открытиями и не только расскажет вам про свои заповедные места в тундре, да еще приврет с три короба, возьмется вести вас на затерянные прииски, к выходам чистой нефти, к углю, к железу, графиту. Поэтому все важные открытия в тундре обязательно переходят из рук старателей к кулакам-предпринимателям, специально подлавливающим «золотых бобров» в селениях на берегу океана. А туда, с открытием навигации, непременно притащится старатель, чтобы посмотреть новых людей с материка и прокатиться хоть раз на пароходе. В течение четырех дней стоянки «Улангая» возле Анадыря «промышленники» беспрерывно толкались в кают-компании, в неимоверном количестве истребляя водку, пиво, коньяк и ром.
Вся эта четверка – Козин, Косых, Козлов и Казанцев – была в приятельских отношениях между собой. Они жили в одном доме и анадырскими весельчаками были прозваны за созвучие в фамилиях «Четыре козла».
С осени прошлого года, когда ушел последний пароход, их дружба была такой, что, казалось, никаким силам ее не расшатать. Но уже в декабре отношения начали немного портиться. Споры возникали обыкновенно из-за дежурства по хозяйству, и каждый ревниво следил за тем, чтобы его сосед не работал меньше, чем следует. Но все-таки эти ссоры не переходили известных пределов, и они не были непримиримыми врагами, как другие обитатели Анадыря, столкновения которых происходили на служебной, официальной почве. Так продолжалось до рокового дня.
Однажды трое «промышленников» лежали в постелях, мотая головами, высунутыми из спальных мешков, как спеленатые младенцы. Козин оделся и вышел из дому, не затворив за собой двери. «Затворяй!» – крикнул ему вдогонку Косых. Но Козин пропустил мимо ушей просьбу. «У меня на то специальные холуи есть», – промолвил Козин и выбежал, на ходу застегивая шинель.
Его слова были выслушаны в молчании. Стоял декабрь месяц. Дверь оставалась открытой, и через сени в комнату заползал белый морозный пар, наполняя помещение густыми, не продохнуть, облаками. Никто не решался вылезти из спального мешка, чтобы окружающие не подумали, что «холуй», которого помянул Козин, – это именно он. Не выдержав, Казанцев, кряхтя, выскочил из куля, вытащил из ящика примус и разжег его. Потом он накрыл горящий примус цинковым листом и поставил эту доморощенную печку под кровать. Примус подогревал кровать снизу, а в раскрытую дверь задувал холодный ветер, промораживая и леденя стены. Глядя на Казанцева, вылезли из кулей и остальные двое. Каждый также вытащил из ящика примус и разжег его.