Борис Лапин – Тихоокеанский дневник (страница 7)

Особенно это заметно по тем, кто бывал в Америке и говорит по-английски. Они усвоили в своих разговорах тон, принятый американцами, – признание превосходства белых людей перед цветными. Само слово «белый человек», употребляемое здесь, необычно и враждебно звучит для моих ушей.

Ко мне каждый день повадился приходить Мээв – сухощавый, пожилой охотник, с лицом, пересеченным шрамом. В его рассказах я впервые встретился с возвеличением белых людей, «которые много умные, шибко богатые, сильно счастливые, знают, как спасти душу цветных людей, умеют верить в доброго бога».

Мээв является в канцелярию РИКа, где я сплю на столе, и, закурив трубку, садится рядом со мной на стул. Эти визиты вначале вызывали у меня недоумение, потому что его разговоры в конце концов сводятся к одной теме: «Белые люди все хитрые, они много едят и мало работают. Чукчи всегда работают, работают, работают и часто голодают. Если белый человек спит с чукотской женщиной – это хорошо. Сделает чукчанке брюхо – это тоже хорошо. Чукча любит, если его сына помогал работать белый, – сын будет богатый. Чукотские женщины очень любят белых. Ух как любят! Тебе, пока живешь здесь, надо взять жену – будет тебе варить мясо, стирать белье. Хорошая пестреная баба – чистая камлейка, на лице синий рисунок, длинные волосы, жесткая, как нерпа».

Наконец, прискучив его болтовней, я спросил у Мээва:

– Зачем ты мне это говоришь?

По-видимому, это было невежливо – я не должен был его об этом спрашивать. Он рассердился, угрюмо задымив трубкой.

– Ты – очень плохой. Не хочешь мою дочку – отчего не сказал сейчас. Все равно возьмет ее белый человек. Сам Чарли Карпендель хотел ее – я не отдал. Однако разве ты не понимаешь, о чем я говорю? Все равно как маленький ребенок.

И он тотчас ушел. Я не мог его удержать никакими уговорами. После, когда я шел берегом лагуны, мне показали его дочь. Она кормила собак возле яранги Мээва. Увидев меня, она сделала сердитую гримасу и, ковыляя, вошла в ярангу. Я заметил, что она слегка прихрамывала. У нее было довольно миловидное лицо с синей татуировкой и мелкими, не очень выразительными чертами.

За восемьдесят – сто лет, в которые белые люди посещают берега этой земли, чукчи приучены отдавать своих дочерей белым. Тут возникла своего рода проституция. Чукчи отвозят своих женщин прямо на борт приходящих кораблей, рассчитывая получить от матросов подарки. Прежде часто китоловные шхуны, уходящие на промысел в полярное море, забирали в кубрик на сезон «для варки пищи» несколько чукчанок и, возвращаясь обратно, высаживали их на мысу Дежнева, подарив отрез ситца и грошовые зеркальца.

На берегах пролива появилась целая раса метисов – полуамериканцев, полурусских, полунорвежцев, полукавказцев, с чуждым этой стране обликом и цветом глаз. Они живут, одеваются, работают, говорят как чукчи. Туземцы не отличают их от себя.

Чукчи очень мало ревнивы и почти никогда не ссорятся из-за женщин. Разве какой-нибудь очень молодой юноша, который недавно взял жену и все время ходит за ней, нюхается (вместо поцелуя туземцы прикладываются нос к носу и втягивают в себя воздух; это называется «мук-вэтхан»). Много раз, на моих глазах, чукчи посылали жен и дочерей в РНК – может быть, русские согласятся взять их и дадут подарки – галеты, сахар, табак. Больше всего чукча хотел бы водки, но это невозможно – русский не даст, побоится.

Между собой у чукчей существует групповой брак, называющийся «нэуа-туумгин». Мужчина, имеющий жену, приходит к другому. Говорит: «Я твой туумгетум (товарищ). Хочу быть твоим побратимом». – «Ладно, приходи сегодня спать с моей женой, только выстриги себе на волосах челку, чтобы плохой дьявол не унес моих детей». И побратим приходит ночевать к жене своего друга, а назавтра в свою очередь он зовет нового «нэуа-туумгетума» к своей жене. Многие чукчи многоженцы, и тогда они стараются выбрать побратимов, у которых также есть несколько жен.

Брак для них понятие главным образом экономическое. Целомудрие невесты, конечно, не играет никакой роли, если она хорошая работница, умеет дубить кожи, шьет торбаза, камлейки, чижи (меховые чулки), варит пищу, не устает от беготни, быстро может поставить полог, свежует убитых животных. Тот, кто хочет жениться, должен два года отработать в яранге ее отца. Это считается справедливым – ведь отец лишается работницы в доме.

Мой приятель Кыммыиргин, о котором я упоминал в дневнике, рассказывал мне историю своего брака. Это был первый советский брак на Чукотке. Кыммыиргин считает себя комсомольцем и, единственный на полуострове, свободно может объясняться по-русски. Кроме него говорит по-русски еще Тэыринкеу, о котором я также писал, но он сейчас в Петропавловске. Кыммыиргин, опять-таки первый из чукчей, проучился целую зиму в Хабаровске, в педтехникуме. Его вывез уполномоченный комитета Севера, приезжавший сюда с одним из пароходных рейсов в прошлые годы.

Кыммыиргин уговорил шестнадцатилетнюю девушку Шойгынгу уйти из дома ее отца и отказаться отрабатывать брак. Чукчи пришли жаловаться в ревком, где, разумеется, получили ответ, что, если девушка ушла от отца по своему желанию, никто не имеет права вернуть ее силой. Отец Шойгынги напился пьян и, выйдя на середину селения, начал орать, что убьет проклятого бездельника, который не хочет работать за жену. На следующий день он взял бубен и колотушку и начал шаманить над куклой, изображающей Кыммыиргина. Куклу вырезал Хальма, знаменитый уэлленский мастер фигур. Рассерженный отец всячески истязал куклу Кыммыиргина, и, когда он, весь потный и усталый, кончил свой шаманский сеанс, все чукчи деревни пришли к убеждению: «Теперь, наверно, Кыммыиргину будет плохо и жене его плохо». После этого Кыммыиргин прожил с женой целый год в согласии и без ссор, но потом, по-видимому, заклятье начало действовать. Кыммыиргин решил, что чукчанка-жена ему не пара, а ему надо ехать опять в Хабаровск и жениться на русской. Там русские женщины очень любят чукчей. Гуляешь по улице – зовут тебя к себе и только просят подарить одну бумажную монету. Когда у Шойгынги родился ребенок, Кыммыиргин отослал ее обратно к отцу.

Я продолжаю каждый день, по нескольку часов, занятия чукотским языком. Я узнал от М., что шхуны Кнудсена еще не скоро придут на Чукотский берег. Они не приходили в Ном на Аляске, где должна была происходить перегрузка. Дело в том, что всякое судно, направляющееся в Ном, должно завернуть за мыс Нортон, видный с Дежневской фактории (в пятнадцати милях от мыса Дежнева, к югу, в селении Кенгыщкун). Дальнозоркие чукчи, если увидят шхуны Кнудсена, направляющиеся в Ном, сейчас же сообщат об этом в Уэллен.

Остается терпеливо ждать.

Сегодня произошло выдающееся событие в уэлленской жизни. На рассвете меня разбудил визгливый и длинный гудок. Звук был хриплым, надрывно сипел и, казалось, вырывался с усилием, стараясь сделаться резким и ясным. Я выбежал из дому, растерянный спросонья и не зная, что думать. Какой это может быть пароход? Второй чукотский рейс назначен Совторгфлотом на осень. Неужели это американский пароход? Однако, выбежав на берег, я с удивлением узнал пароход «Улангай», привезший меня сюда. Он вернулся, оказывается, из бухты Лаврентия, получив радиограмму из Петропавловска – довыгрузить товары для организованного в Уэллене кооператива.

О береговую гальку разбивались, обрушиваясь с грохотом камнедробилки, саженные буруны… Дул ровный, как в трубе, ветер, с тайфунной быстротой каждый час меняя направление. Чукчи выбежали на берег, натянув на себя желтые парки из прозрачных, как пергамент, тюленьих кишок. Женщины, переваливаясь как утки, спешили из своих юрт, поправляя на ходу новые камлейки.

Позже всех вышел на берег Франк – крепкий, седоусый чукча в американском кепи и с коричневой обкусанной трубкой в зубах. Его имя было Уммка-Белый Медведь. Он стал называться Франком после поездки на ваттенберговской шхуне в Сан-Франциско.

Он член Далькрайисполкома и в 1926 году единственный из народа чукчей был в Москве. Рассказывает: видел великие поселки русских. Ездил в движущихся домах (поездах), вел разговор с начальником Калининым – все равно как сейчас с вами, видел парады – там людей все равно столько, сколько в речке бывает рыбьей икры. Он умный старик. Обладает большим авторитетом среди чукчей и, говорят, укрепляет его шаманскими сеансами – бубном и вызыванием духов.

Я спрашивал у Франка, верит ли он в шаманство и как он поступит, если заболеет, – пойдет к русскому доктору в бухту Лаврентия или начнет шаманить? Он отвечает уклончиво: «Конечно, русский доктор – хорошо. Только чукче он не годится. Если бы он ел пищу русских, тогда ему доктор – хорошо. Но чукча ест другую пищу: сырое мясо, моржовину, оленя, китовый жир. Ему и доктор нужен другой. Ему бубен – хорошо».

Франк вышел на берег, чтобы принять товары для кооператива. Кооперативом заведует неграмотный чукча Гемауге, отмечающий на бирке количество отпущенных патронов и чаю и число принятых песцов, нерп, сиводушек и никогда не ошибаясь.

Над РИКом взвился красный флаг, приветствуя пароход. Катер привез к берегу два больших плоскодонных кунгаса с грузом. По тонким, качающимся доскам кунгасов сбежала команда грузчиков, таща на спине огромные тюки. За ними на берег вышло несколько матросов с «Улангая», свободных от вахты.