братец подступающих планет,
форвард обступающего лая;
где горела память – щиплет йод;
рай-земля, где злились и гуляли;
и тебя не знаю – значит, врёт
бережный пушок-светодиод
с певчей ранкой в щуплом окуляре;
вот сейчас прорвётся – не сломай,
запоёт на весь вагонный рай;
не подпой – не в той учили школе;
и простые – «слава», «воздух», «рай» —
пенки, травянистые бемоли;
не спугни – так жутко и светло
молоку, чернея о целане;
вот застыло и переросло,
вот летит, пломбира два кило,
твоего забвения сценарий;
встреча-самолётик на потом,
нотный хохот в бортовой тетради.
взрослое в протянутой: «о том?».
детское плечами: «бога ради».
II
Это чьи-нибудь семнадцать лет…
это чьи-то двадцать, сон во сне,
лонг-листы, полутона, цикада;
мимо мчащий, бдящий обо мне,
двести лет молчащий обо мне,
в зарослях не находящий брата;
я смотрю в окно мильоны лет,
временем беременный, как рыба;
ходит по бульвару толстый мент,
встретишь – обними за этот свет,
прогони и не скажи «спасибо»,
пусть судачит – сам-вода, сам-дно —
где-то удивившемуся богу,
как возможно: череп, снег, окно;
тот, мерцавший, скажет: «всё равно»,
протечёт по ленте, скажет: «много»,
скажет: «сложно», сленг по словарю,
снег по снегирю. смотри: дорожка
долго не расчищена. смотрю.
рядом будь, я скоро докурю,
и ступай, а я ещё немножко.
вариации
где небесная живность болит человек
и цветущая рана легка
где в земельном разломе стоит человек
с молчаливым лицом цветника
будь блажен двадцать первый непрерванных стрел
тех что пенье и ветки в огне
за того что помимо лица посмотрел
и невзглядом понравился мне
а когда и в цветенье ночном никого
подземельем «уйду не могу»
помолись человеку и саду его
человеку и саду в снегу
где прежний человек земли его разлом
лица его бензин и всё огонь болящий
где новый человек дрожит цветущим сном
и видит дивный сад и над огнём встающий
гори мой новый день в огне цветущих стрел
за тех что видят сад и говорят о праздник
за нового того кто мимо посмотрел
и страшен мимоцвет о бред и собеседник
а если и в его цветенье «не могу» 
