есть ли Ты, есть ли здесь, в этом дёгте труда, труда;
если есть – на глазах появляйся, умри, воскресни,
в чистой саже лица, затаившего такт и лесть;
в том, что утром не вспомнит, – сойдёшь охлаждённым тоже;
так смертельно и празднично – есть ли Ты есть ли есть
так предгорно и стыдно – что выстрел не Твой ли Боже
в этом блуде и мёде рождественской маеты
так вокруг никого лишь пришли-подмели-уплыли
затхлый ветер уносит соринку а Ты а Ты
и в башке огнестрельной во аде не Ты ли Ты ли
«где каждый близкий с рождества под дулом невозврата…»
Людмиле Вязмитиновой
где каждый близкий с рождества под дулом невозврата
и с детства вычерчен асфальт: вот нолик, вот беда, —
не надо уводить, язык, потерянного брата,
вести ко мне по кольцевой в прицельное «сюда»;
отдай вразвалочку огонь – в ладони одиночек,
где новой черни позывной звучит как блоковский гудок,
а в ухо – крик о мудаках дорвавшейся до точек,
так, боже, страшно одинок, так, боже, одинок,
что мнится – кончится как Бек: неходовое злато,
культура в старческих руках – в растерянность родне;
отсыпь иллюзий пощедрей на все её «не надо»,
не всколыхни неверный гул на неглубоком дне,
что чуть над бездной воспарит – и поутихнет вроде,
в потёмках лешие души, забьётся дивный страх,
посажен памятью на цепь – и ни один не бродит,
лишь прежний розанов сидит на гнущихся ветвях,
с листочком клейким под рукой плодит свои подобья,
и вновь скорбящая встаёт – и запирает дом,
пока тусовочный содом – и небо исподлобья,
пока горит её планшет немеркнущим огнём
«где звонит телефонное облако-сын…»
где звонит телефонное облако-сын,
проступая из тьмы меловой,
и в мембране – слова из плетёных корзин,
колыбелька к воде головой,
травяное ку-ку, шаровое ква-ква,
роза, росчерк, режим, —
– не покинь, – говорю, – за-слова,
наделённые детством большим,
с перспективой из самого синего льда,
с голубым пулемётным огнём,
бологое, будённовск, беслан и беда,
бог, который всегда не при нём;
пролетающий:
– облако, рома, аминь, —
жёлтый лес и струящийся мох,
– как горит, – говорит,
– говорю: – не покинь
пепел, ветер, письмо,
рыжим дымом объятый свой лучший росток,
свой побег молодого огня,
эту тайну, что несколько строк,
что учитель умнее меня;
через веру в пятьсот эскимо вопреки,
в миллион охуительных роз,
проступает осколок из детской руки,
что на небо внезапно пророс
«– лунный, как приём, зачем раздет…»
Роману Шишкову
I
– лунный, как приём, зачем раздет
на дожде и боль дрожит живая? —
пропевает: – я лисёныш-свет, 
